— Пойду погуляю?

Все, что Сань говорит, звучит как вопрос. Любое предложение, сказанное им по-датски с китайскими акцентом и интонацией, звучит так, будто он сомневается в каждом штрихе этого мира. Почему? Ведь у него нет причин для неуверенности. Это Ингеборг полна сомнений и опасений. Но от Ингеборг не ожидается ответа, и вскоре она остается одна в подвальной комнатке. По щиколоткам тянет сквозняк от двери.

Уже поздний вечер. Движение на улицах затихает. Все реже грохочут колеса повозок на Лилле Страннстреде; реже хлопает дверь уборной во дворе. Скоро на улицу выползут орущие пьянчуги, а кто-то выйдет во двор отлить на ночь, но сейчас это сейчас, и Ингеборг сидит, сложив ладони. На столике перед ней стоит керосиновая лампа, а рядом — слишком дорогой чайник с двумя чашками английского фаянса с голубой глазурью — она купила их следующий день после переезда в подвал. Хотя теперь это скорее кружки, потому что Сань отбил ручки и отшлифовал так, что на месте ручек остались только два шершавых кружка в гладкости глазури. Огонек лампы убавлен до минимума, и в ее слабом свете предметы на столе меняются, будто кружки — кувшинки на озере, а чайник — лебедь, величаво возвышающийся над ними. У нее слезятся глаза, в горле першит, а кожа покраснела от пребывания в подвале. Она могла бы поклясться, что лебедь движется.

Ингеборг тянется к лампе и прибавляет огня. Она ходит по подвалу, будто животное в клетке, обнюхивающее углы. Пересчитывает оставшиеся у них монеты, и их не больше и не меньше, чем она запомнила. Ингеборг трогает все в комнате. Сандалии Саня, таз, свое нарядное платье, щетку для волос, кастрюлю, поварешку и столовые приборы. Когда она касается рисунка, где китайскими иероглифами написано Ингеборг, в ее пальцах остается раскисший уголок бумаги. Рисунок настолько размяк от влаги на стене, что она не решается снять его. Она делает ревизию всех вещей, словно это вещи покойного, которые необходимо разобрать. Когда дело доходит до писчих принадлежностей Саня, она какое-то мгновение раздумывает, не достать ли их из футляра и не попробовать ли нарисовать картину. Тут же она вспоминает свой портрет, который Сань написал, а потом сжег в печке, потому что был чем-то недоволен.

«Сань видит меня сильной или слабой? — думает Ингеборг. — Готовой к борьбе или беззащитной?»

Когда раздается стук в дверь, она едва не роняет керосиновую лампу. Неподвижно стоит и прислушивается, пока ей не приходит в голову, что она не выходила на улицу уже несколько дней. Она знает почему. Ее настигло Рождество. Сердце кровью обливается каждый раз, когда она видит витрины «Магазин дю Нор» с елочными шариками и лавки, набитые рождественскими сердечками и кульками. Посмотрев на них, она спешит домой, красная от стыда. И только когда оказывается в полумраке подвала, понимает, почему на глазах выступили слезы, у нее нет денег, нет семьи. У нее есть только Сань.

Этого ей достаточно, она знает. Она поклялась, что ее никогда не заденет то, что все разговоры замолкают, когда она встает в очередь к мяснику на Николайплас или к другому ларьку рядом с рестораном «Мавен». Что она будет проходить с высоко поднятой головой под неодобрительными взглядами, делать вид что не слышит унизительных замечаний. Что она продолжит шагать по этому городу, словно он принадлежит ей. Принадлежит им. Даже если им придется перебираться через баррикады из елочных украшений.

И все же Ингеборг медлит у двери, а открывает с неприятным предчувствием: что бы ни ожидало ее по ту сторону, это не сулит ничего хорошего.

На стучавшем человеке цилиндр и длиннополое пальто с наплечниками. В руках у него конверт. Белые перчатки, очень прямая спина.

— Господин Сань Вун Сун и фрекен Ингеборг Даниэльсен?

Ингеборг знает достаточно о бедности в королевском Копенгагене, чтобы понять: никто не станет посылать такого нарядного господина, чтобы выкинуть жильцов из квартиры. Она кивает.

— Да… Ингеборг — это я.

Только когда посетитель низко кланяется и протягивает ей рукой в белой перчатке такой же белый конверт, она понимает, что он всего лишь лакей. Что его послал другой, гораздо более богатый человек. У нее колотится сердце.

— Личное приглашение на новогодний праздник, — говорит лакей, поворачивается и идет в сторону Нюхавна. Там поджидает экипаж — Ингеборг из дверей видны только задок, колесо и откидной верх. Экипаж уезжает.

Она отодвигает чайник и кружки на край стола и протирает его поверхность тряпкой. Кладет письмо на стол, некоторое время стоит и смотрит на него, потом берет кухонный нож и садится на стул. Поднимает письмо, зажав его между большим и указательным пальцами, словно это стекло, которое она не хочет захватать. Конверт с письмом действительно тяжелый, будто стекло. Она аккуратно взрезает ножом конверт. Внутри сложенная вдвое карточка из тисненой плотной желтой бумаги, похожей на картон. На лицевой стороне изображен салют. Звездочки дугой разлетаются направо и налево, так что фейерверк похож на растрепанный букет. Ингеборг вертит в руках карточку. Это приглашение на новогодний праздник. Он состоится в Ноденборге, у памятника Эмилиекиле в районе Клампенборг. Приглашение подписано господином Вильямом Фельдманном и госпожой Фельдманн.

Это имя знакомо Ингеборг. Она видела фабрику и склады торговца Фелъдманна на Бестербро. Она видела так много ящиков с товарами торговца Фелъдманна в кузовах повозок, что давно перестала обращать на них внимание. Но она не знакома ни с господином Фельдманном, ни с госпожой Фельдманн.

Готодин Сань Вун Сун и фрекен Ингеборг Даниэльсен.

Буквы, написанные черной чернильной ручкой, такие округлые и красивые, что взгляду хочется снова и снова следовать их изгибам, пока они не складываются в имена.

Ингеборг кладет приглашение в конверт и возвращает конверт на стол. Ставит на него сначала чайник, а потом и кружки, словно боится, что конверт может сдуть ветром. Или она таким образом хочет спрятать его. Потом раздевается и ложится спать.

Засыпает почти мгновенно. Ей снится, что она находится в большом, похожем на парк саду. Пританцовывая, углубляется в сад. Ее окружают величественные деревья, нижние листья которых, лаская, задевают ее лицо. Она продолжает танцевать, кружиться, но вдруг посреди безудержного веселья в ней начинает расти тревога. Ей нужно дотанцевать до замка по саду, но она не знает, в какую сторону двигаться. Ноги продолжают приплясывать, и она безмятежно улыбается. Танцует, двигаясь на свет, легко и грациозно, но в то же время понимает, что это не свет из окон замка, а пожар. И все равно она приближается, танцуя и выделывая пируэты, пока не чувствует жар на щеках и теле. Закрывает глаза и делает прыжок…

Ингеборг рывком садится в кровати. Сань стоит у подвального окна спиной к ней. Она не слышала, как он вернулся, и не представляет, который час. Должно быть, глубокая ночь. Сань не зажег свет, но перед его лицом в воздухе светлячок — тлеет кончик сигареты, которую он курит.

— Ты дома, — говорит она, и внезапно ей кажется, что ее собственное утверждение звучит как вопрос.

Сань говорит, не оборачиваясь:

— Прости, если тебя разбудил?

— Ты всегда меня должен будить.

Теперь она слышит шорох и чувствует бумагу кожей ладони. Кажется, будто она забрала с собой листья из сна. Вдруг она понимает, что это купюры. Не может утерпеть и пытается сосчитать их в темноте. Тут почти месячная зарплата… Ингеборг чувствует, как пересохло в горле, когда она спрашивает:

— Откуда эти деньги?

Сань затягивается. Она знает, что в портсигаре было три сигареты. Она сосчитала их вечером. Теперь осталось две.

— Это другая работа? — говорит он.

— Ты нашел работу?

— Другую работу?

Ингеборг хочет все знать и в то же время не хочет знать ничего. Что лучше для человека: знать все или ничего не знать?

Она встает, подходит к окну и встает за спиной Саня.

— Я здесь, — говорит она.

— Ты здесь? — отвечает он и кивает.

— Сегодня, наверное, другой день. Мы получили приглашение на новогодний праздник. Очень пышный праздник.

— С кем?

— Мы с ними незнакомы, но они очень богаты.

Сань не задает больше вопросов, будто его это не удивляет. Ингеборг обнимает его сзади и кладет голову ему на плечо.

— Скоро Рождество, — говорит она. — В Дании это праздник. Большой праздник для всей семьи.

Сань не отвечает. Он коротко кашляет. Делает глубокий вдох.

— Я тебя люблю?