У Саня нет с собой ничего, кроме одежды, что на нем, и все равно Ингеборг не может усидеть на месте от беспокойства. Она снова поднимается с постели и сначала стоит в дверях их маленького домика, а потом идет через двор к воротам, чтобы оттуда высматривать его. Китайский городок в Тивопи закрылся вчера, и сегодня китайцы отправляются домой. Сань пошел на вокзал, чтобы попрощаться со своими. Китайцы поедут на поезде до Корсера. Оттуда проследуют дальше, в Германию, а потом третий поезд повезет их до Антверпена в Бельгии. Там они сядут на торговое судно, на котором поплывут в Китай. Но Сань все еще не вернулся, и Ингеборг опасается худшего. Она дважды убралась в домике и теперь боится, что если продолжит оттирать стены, то они не выдержат и рухнут на нее. Она еще раз проверила те немногие вещи, которые он принес с собой из Тиволи, и, очевидно, все было на месте: от футляра с писчими принадлежностями до красивых вышитых туфель Саня. И все равно нужно пойти поискать его.

От улицы Святой Анны Ингеборг движется по Страннгаде к Торвегаде, где вливается в людской поток, текущий в сторону городского центра. Долго всматривается в трамваи второй линии, идущие к Суннбю, но не видит Саня в окнах. Когда она глядит на парусные суда и рыбачьи баркасы с моста Книп-пельсбро, то короткое мгновение думает о том, как младенцем лежала в дырявой лодчонке. А может, и нет. На другой стороне моста на ее пути попадается пара красивых лошадей из королевских стойл. Ингеборг петляет по городским улицам, а ее мысли петляют между различными версиями. Сань мог заблудиться. На него могли напасть. Он может быть уже на пути из Дании. Вокруг постепенно темнеет. Зажигаются фонари, улицы пустеют. Зато свет и звуки из окружающих домов и питейных заведений становятся навязчивей и заметней. Она слышит крики, женский смех и звон бокалов. Слышит пение скрипки и аплодисменты не в такт.

Ингеборг минует площадь, на которой возводят новую ратушу, и уже видит улицу Фаримагсвай и вокзал, когда ее вдруг охватывает уверенность в том, что Сань уже вернулся домой. Она разворачивается и спешит обратно в Кристиансхавн, на улицу Святой Анны. Практически вваливается в дверь и обнаруживает, что в домишке никого нет. Запыхавшись, садится на единственный в комнате стул, но так дом кажется еще более пустым, чем раньше. Вскоре она уже снова в центре Копенгагена и ноги сами несут ее вперед.

В небе давно уже погасли последние отблески заката. Все вокруг покрыла тьма. Тени и размытые желтые полосы света из окон способны превратить опрокинутую бочку в лежащего на земле человека, а выступ на стене дома — в профиль китайца. В одно мгновение Ингеборг кажется, что она видит Саня, в другое — что кто-то преследует ее. Но каждый раз это оказывается не Сань, а когда она быстро оборачивается через плечо, то понимает — позади никого нет.

Она отбрасывает волосы с лица и смотрит на свою руку — рука сильно дрожит. Поворачивает на Сторе Рейнегаде, чувствует порыв ветра, взметнувшего соломенную пыль, и тут же слышит гулкий грохот повозки, быстро несущейся прямо на нее. Кучер парит над козлами, словно черный орел с неправдоподобно сверкающей макушкой. Кричит на лошадей, копыта выбивают искры из брусчатки, а плеть щелкает в воздухе, как молния. «Сань, — думает она. — С ним что-то случилось!» Ингеборг замирает посреди дороги, а повозка продолжает нестись галопом. Она замечает рядом с кучером человека в такой же униформе и в таком же сверкающем шлеме на голове. Прежде чем отскочить в сторону, она успевает увидеть пену на лошадиных мордах и бриллиантовый блеск глаз за хлопающими шорами. «Чокнутая баба!» — слышит она крик кучера, видит кокарду на его шлеме и еще двух одинаково одетых людей в кузове повозки рядом с предметом, в котором угадывается пожарный насос. Только когда повозка проносится мимо, Ингеборг различает предупреждающий звон колокольчиков и понимает, что, вероятно, они едут с пожарной станции на Адельгаде. Где-то в Копенгагене пожар.

Повозка сворачивает налево у Готерсгаде, Ингеборг разворачивается и идет обратно к улице Святой Анны.

По пути она заглядывает в подворотню, потому что боится, что Сань лежит избитый где-то там, в темноте. И в то же время надеется на это. Ведь это будет значить, что он не уехал. Измученная, она останавливается, с трудом сдерживая слезы. Не была бы она так напугана, села бы прямо тут на землю и разрыдалась. Если он уехал, что у нее останется? Едва ли не лучшим в том времени, что она провела с Санем, было чувство освобождения, отрыва от прошлого и от той Ингеборг, которой она была прежде. Страх, который она ощущает, — это тот самый страх, что преследовал ее, словно кошмар, все детство, только теперь усиленный в десять раз. Страх быть покинутой.

В это мгновение она замечает, что в подворотне кто-то есть.

— Сань? — спрашивает она.

— Так его зовут? — раздается мужской голос.

Голос звучит невнятно — то ли от усталости, то ли от спиртного. «Бездомный, — думает Ингеборг. — Но и я по сути бездомная». Быть может, у нее получится откровенно поговорить с совершенно незнакомым ей человеком? Расскажет ему, каково ей, кто она такая. Поведает историю своей жизни и услышит его историю.

— Как вы оказались на улице? — спрашивает Ингеборг.

Судя по звукам, мужчина поднялся на ноги. Она слышит короткий кашель, стук деревянных башмаков по булыжникам брусчатки, различает силуэт. Мужчина куда больше и проворнее, чем она ожидала. Он бросается на нее. Ингеборг вытягивает руки перед собой, чтобы защититься. Или подхватить, если он начнет заваливаться на нее.

Мужчина хватает ее за плечи, и ей приходится попятиться, чтобы не упасть. Она чувствует запах пота от его тела и вонь перегара изо рта. Она делает еще один шаг назад, и они оба ступают во двор. На лицо пьянчужки падает лунный свет, и Ингеборг узнает его. Широкие, заросшие щетиной скулы, крупные белые зубы, нос с горбинкой, блеск маленьких, близко посаженных глаз и пшеничные волосы, торчащие из-под заломленной набок кепки.

— Рольф!

— Из-за одной неверной датской девушки, — смеется он хрипло. — Вот почему мужчина-датчанин теперь на улице.

Ингеборг пытается вывернуться из его хватки. Пока что ей не страшно, но Рольф крепко держит ее за плечи и притискивает к стене с такой силой, что у нее вышибает воздух из груди. Крик застревает в горле. Щеку колет его щетина, мокрые губы касаются ее горла. Она слышит, что он напевает песенку, словно за рутинной работой, которую необходимо выполнить. Ингеборг хватает воздух ртом и чувствует, что задыхается, когда он с силой стискивает одну из ее грудей, — будто не грудь, а легкие сдавил. Под ложечкой острая боль, и, кажется, на мгновение она теряет сознание. Рольф практически отрывает ее от земли, вбивая колено между ног. Носки ее обуви скользят по брусчатке. Странно, но ей удается сделать вдох, хотя для крика воздуха не хватает. Она чувствует тошноту и вкус крови во рту, в голове мечутся бессвязные мысли. Например: то, что происходит сейчас, — неслучайно, и ее ужас смешивается с подобием благодарности Рольфу за то, что своим нападением он показал ей, что она не такая. Она не шлюха. Но в то же самое время она будто видит происходящее со стороны, из окна, выходящего во двор. Тому, кто смотрит в него, наверное, кажется, что внизу — проститутка со своим клиентом. В конце концов, так ли велика разница, когда в мире столько всего происходит? А когда смотришь сверху, тем более ничего не поймешь. Сама она даже не знает, где находится: на Николайгаде или Адмиралгаде, и теперь ее ужас остр, как нож, вонзающийся под ребра. Она откидывает голову как можно дальше и с силой бьет Рольфа лбом в подбородок.

— Ай! Вот черт!

Она пытается укусить его за ухо, но захватывает ртом только волосы.

Рольф все еще крепко держит ее, запястья горят от боли. Он прижимает ее к стене пахом, и она не в состоянии двигать ногами. Но внезапно она может дышать, может говорить.

— Кто тебе заплатил?

Собственный голос кажется ей чужим. Она чувствует, что Рольф колеблется.

— Рольф, — говорит она, и это звучит почти мягко.

— Никто. Я сам, — говорит он и убирает от нее одну руку, чтобы вытереть сопли под носом.

— Нет, — говорит она. — Ты тут по поручению.

Хоть она и запыхалась, но говорит на удивление спокойно. Правда, не осознает до конца значение сказанного. Ее слова застают обоих врасплох. Рольф тяжело дышит.

— Тебе не обязательно это делать, — продолжает она.

— И это говоришь ты! — выкрикивает он, брызгая слюной ей в лицо.

Ингеборг закрывает глаза и напрягается в ожидании удара, но ничего не происходит. Она слышит неровный стук деревянных башмаков, открывает глаза и видит, как крупная фигура исчезает в воротах. Чувствует стену за спиной, но не чувствует своих ног. Словно ее подвесили на крюке.

Она сидит, поджав ноги, на единственном стуле в домике на улице Святой Анны: пятки на краю стула, руки обхватывают щиколотки. В груди и внизу живота все горит, хотя физическая боль давно уже прошла. Она не плачет. Странно. Сидит вот так, одна в этой халупе, и совершенно убеждена в том, что Сань ее не бросит. Его нет в поезде, везущем китайцев в Антверпен. И он, конечно же, не развлекался с ней просто так эти четыре месяца, чтобы было о чем рассказать приятелям в кабаке китайского города под названием Кантон. Не было такого, чтобы он пустился во все тяжкие, прежде чем вернуться домой к своей китайской невесте, у которой тоненькая фигура, закутанная в кимоно, и красивое треугольное личико с большими черными глазами и вишневым ртом. Тем более странно думать о том, что его вообще не было. В этом-то и заключается ужасное. Слабо и неясно она догадывается, что отсутствие Саня означает совсем иное. Вот почему ей так больно. Дело не в Рольфе. Даже если он в этом и замешан, то вряд ли подозревает, во что вляпался. Кто-то хочет поставить ее на место, доказать, что не все в этом мире вертится вокруг нее. Речь тут идет вовсе не о ней и Сане. Вот в чем весь ужас. Как будто кто-то насильно пытается вторгнуться в нее, используя свою власть.