Здесь, в Копенгагене, где солнце, воздух и запахи так не похожи на то, к чему Сань привык дома, луна напоминает ему луну над Кантоном. Этим вечером ее диск неровен и цветом подобен кости.

— Луна-а-а, — говорит он по-датски и смотрит на фонарь на углу Вестерброгаде.

Ингеборг учит его датскому при каждой встрече. Она смеется над его произношением, но одобрительно пожимает руку. Она считает слова и звуки, загибая его пальцы. До сих пор они встречались через день и всегда вечером, когда китаец не так бросается в глаза на этих длинных прямых улицах с высокими домами по обеим сторонам. Сегодня вечером Сань не выучил ничего нового. Она не пришла, но, возможно, он неправильно понял, о чем они договорились. Это напоминает ему, как мало он на самом деле о ней знает. Как мало он знает о людях, которые тут живут. «Похожа ли луна вообще на ту, что мне знакома? — думает он. — Разве она здесь не более желтая? Разве не кажется ближе?»

К счастью, охранника нет на месте; быть может, к нему пришла подружка или же он тайком попивает самогон. Сань прислушивается к стуку лошадиных копыт по мостовой и разглядывает луну. Дрожки удаляются, он выходит из тени и быстро движется к решетке, окружающей Тиволи.

Хватается за ветку и перелезает через решетку. Мгновение стоит тихо и прислушивается, а потом скользит по Китайскому городку под кронами деревьев, растущих вдоль площадки, где ежедневно смеющиеся датчанки в белых платьях и датчане в костюмах и цилиндрах снимают рикшу или платят деньги за то, чтоб их покатали в паланкине. Сань крадется мимо сцены и скамеек перед ней, передвигается из тени от одной фальшивой двухскатной крыши в тень другой. Наконец он минует вымпелы с иероглифами, написанными его собственной рукой. Внезапно кажется, что он сделал это давным-давно. Сань пригибается. Его отделяют от барака всего несколько метров, когда Хуан Цзюй появляется из ниоткуда и заступает ему дорогу.

— Добрый вечер, Вун Сун Сань.

Хуан Цзюй не один. С ним факир Жи Жуй Сюонь. Он стоит чуть левее Саня. Его ждали. Сань переводит взгляд с Хуана на Жи Жуй Сюоня.

— Когда луна светит так ярко, тянет отлить, — говорит Сань.

Хуан Цзюй втягивает воздух носом, передергивает плечами от отвращения к его лжи.

— Еще не настала осень, а тут уже дует ветер, способный содрать кожу и мясо с костей любого китайца. Разве ты не чувствуешь, как похолодало? — обращается доктор к Саню. — Или сказанное тобой было чем-то вроде извинения?

— Мне уже, видимо, поздно извиняться, — говорит Сань.

— Тогда, может, стоит вернуться назад и начать все сначала?

— Не могу, — говорит Сань. — Мне нужно знать, что ждет меня впереди.

— Это легко предвидеть, — отвечает Хуан. — Твоя смерть.

— Смерть ждет всех нас.

— Но не так рано, как тебя.

Сань предпочел бы холод охватившему его онемению. Он шевелит пальцами и пытается перенести вес с носков на пятки и обратно, чтобы почувствовать землю под ногами.

— Вун Сун Сань, ты же художник?

В устах Хуана фраза звучит скорее как вопрос, чем как утверждение.

— Я тоже рисовал, — продолжает он. — Когда я был ребенком, мы с мальчишками ловили разных животных — птиц, рыб, мышей, жаб — и раскрашивали их. Мы не делали с ними ничего, кроме как раскрашивали в красный или зеленый. А потом выпускали на свободу. Знаешь, что с ними случалось?

Сань качает головой, стараясь держать в поле зрения фокусника.

— Животные во всем походили на других представителей своего вида, только были другого цвета, — говорит Хуан Цзюй. — И этого хватало. Хватало, чтобы их заклевали. Растерзали в клочья. Иногда мы видели это своими глазами. Стаю птиц, разрывающую на куски птицу другого цвета. Иногда мы просто находили раскрашенные части тела, валяющиеся на земле в лесу.

Сань чувствует, как в нем нарастает сопротивление.

— Но разве мы животные?

— Не мы. Они.

— Она хочет познакомить меня со своей семьей.

— Она играет с тобой, как кошка с мышкой. Сначала тебя долго обнимают мягкие лапки без когтей. Но однажды кошке это надоест. Коготь распорет тебя от паха до горла, и твои внутренности вывалятся наружу.

Сань отчетливо ощущает свое тело. Он хочет возразить, но ему не хватает слов. Он смотрит на небо, но луна исчезла, словно все это время была иллюзией, такой же фальшивой, как Китайский городок. Частью обмана, призванного дать ложное ощущение свободы посреди тюрьмы.

— Мы не такие, как они, — говорит Хуан Цзюй, — и все же в этом мы похожи. Мы тоже думаем, что есть «мы» и есть «они». Мы раскрашивали животных, потому что нам было скучно. Мы делали это, чтобы чем-то заняться. И когда они, разрисованные животные, умирали, мы смеялись.