Мальчишка идет очень быстро. Держится на расстоянии трех-четырех метров впереди, но замедляет скорость, если Сань слишком отстает. На каждом углу он поворачивает голову и косится назад из-под коричневой кепки, но никогда не смотрит прямо на Саня. До сих пор провожатый не сказал ни слова. То и дело Сань видит, как между воротником куртки и густыми рыжими волосами, торчащими из-под кепки, мелькает белая веснушчатая шея. Он вслушивается в цокот деревянных башмаков по брусчатке, но как только звук начинает оформляться в подобие чего-то узнаваемого, мальчишка наподдает ходу или перепрыгивает через водосточную канаву, что мгновенно разрушает зарождающуюся мелодию. Как бы то ни было, Сань хорошо понимает, насколько опасно идти в одиночку за неизвестным через весь Копенгаген.

Цокающие звуки замирают, когда мальчик останавливается перед высоким узким зданием. Оно угрожающе покосилось, словно вот-вот завалится назад; по фундаменту бегут широкие трещины в метр длиной. Красноватая краска на фасаде облупилась, стекла в трех рядах окон с перекладинами в трухлявых рамах кажутся черными и непрозрачными. Сань не сразу понимает, что мальчик хочет, чтобы он первым вошел в дом.

На темной лестнице тяжело пахнет сыростью, керосином и капустой. Сань поднимается по истертым до гладкости ступеням с углублениями посередине от многих проходивших тут ног. Мальчик следует за ним пролетом ниже. Когда лестница кончается, Сань оказывается на узкой площадке с двумя дверями, выкрашенными выгоревшей зеленой краской. Пол покрыт тонким слоем штукатурки, в котором отпечатались следы разных ботинок и сапог. Мальчишка остается стоять на лестнице. Он указывает на дверь справа и в первый раз смотрит на Саня, ощупывает его глазами с головы до ног. Медленно открывает рот, словно хочет что-то сказать, но потом бросает взгляд на дверь, разворачивается и несется вниз по лестнице. Сань стоит, прислушиваясь к топоту деревянных башмаков по ступеням. Вот его прерывает прыжок на площадку, затем слабеющий топот продолжается, пока Сань не чувствует слабое дуновение снизу, за которым следует гулкий стук закрывшейся входной двери.

Сообщение передал один из охранников, толстяк с черной с проседью бородой, торчащей из-под широкого красного носа. Все, что Сань знает, — он должен встретиться с очень важным человеком. Потому что этот важный человек хочет увидеть настоящего китайца. Рыжий мальчик, который должен был отвести его к месту встречи, поджидал Саня у входа в Тиволи.

На мгновение его посещает мысль, что за дверью находится она. Что охранник знает ее, что он ее сообщник. Радостное предвкушение длится ровно столько, сколько он стучит в дверь. И даже успевает представить, что она ему открывает, прежде чем слышит, как кто-то говорит глухо и неразборчиво, будто помещение за дверью бесконечно длинно. Сань ждет несколько долгих мгновений, потом берется за ручку — дверь не заперта.

Из маленькой прихожей открывается вид на комнату, возможно, единственную в квартире. Под косым потолком сидит молодой мужчина, склонившись над письменным столом, на котором высятся стопки книг. Свет от керосиновой лампы отражается в его пенсне, которое из-за это теряет прозрачность, переливаясь то молочно-белым, то желтым, из-за чего кажется, что этот мужчина слепой.

Сань делает шаг вперед, но молодой человек вскидывает левую руку с торчащим вверх пальцем, пока вторая рука быстро пишет что-то черной перьевой ручкой. Сань вспоминает, как отец однажды выразился: неблагородно вот так подкрадываться к бумаге, словно зверь, подползающий к своей жертве под кустами, вместо того чтобы напасть честно, лицом к лицу. Настоящий китаец так не сделает. Сань стоит, сложив руки на груди, — кисти спрятаны в рукавах халата, кончики пальцев одной руки касаются локтя другой. У мужчины пшеничные волосы, приглаженные по обе стороны от широкого пробора с помощью помады. Брови над пенсне темные и кустистые. Нос большой, с широкими ноздрями и горбинкой, уши крупные. Лицо бледное, почти белое, и до сих пор незнакомец ни разу не поднял глаза.

Молодой человек перестает писать, но все еще согнут над бумагой, словно перечитывает написанное. Сань решается немного осмотреться. Перед письменным столом — шаткий стул. Окно в крыше широко открыто. Свежий воздух с улицы смешивается с острой вонью керосина и тяжелым, чуть сладковатым запахом еды. У стены под косым потолком притулилась узкая кровать с низкими спинками темного дерева. Через табурет у двери переброшено пальто, к стене прислонена трость, рядом стоит пара крепких сапог с носами, обращенными к центру комнаты.

— Пиши.

Мужчина выпрямляется, и Сань впервые видит его голубые глаза. За стеклами очков твердый настороженный взгляд.

— Пиши, — повторяет мужчина по-английски и подталкивает к нему листок.

Сань опускает руки и задерживает дыхание, быстро взвешивая ситуацию. До возвращения домой остается сто три дня. Сто три дня до воссоединения с семьей. Быть может, он вернется на бойню. Или откроет ресторан. Что ему предлагают подписать? Его продадут дальше? Или же они что-то пронюхали?

Лицо мужчины такое же непонятное, как и его язык. Выражение лиц европейцев трудно читать, но когда Сань делает шаг к письменному столу, он замечает, что человек этот, возможно, не так уж и молод. В чертах бледного лица — смесь щенячьей мягкости и строгости. Но подбородок тверд и четко выражен, как и глаза. Узкий маленький рот придает лицу обиженносердитое выражение.

Сань смотрит на письменный стол и, к своему удивлению, обнаруживает, что лист бумаги чист. Рядом лежит другой листок, покрытый волнистыми строчками текста.

— Попробуй написать что-нибудь, — говорит мужчина. — По-китайски.

— Что вы хотите, чтобы я написал? — спрашивает Сань.

— Что-нибудь поэтическое.

Мужчина в наглухо застегнутом сюртуке смотрит на него почти гневно. Если это западня, Сань ступает в нее обеими ногами. Он пишет первое, что приходит в голову. То, о чем он думал с тех пор, как вернулся вчера вечером в Тиволи, и всю дорогу через Копенгаген до этой комнаты на чердаке.

Ингеборг.

Пишет так, как, он считает, это должно писаться.

Сань откладывает ручку.

Мужчина поднимает листок и долго держит его перед собой. Саня не отпускает ощущение, будто он только что признался в убийстве. И у него нет ни малейшего представления о том, что произойдет дальше. Он снова думает об Ингеборг. О волосах, касающихся его щеки.

Наконец мужчина кладет листок Саня рядом со своим собственным, плотно исписанным. Сань уже понял, что тут не будет обследования, где снова пересчитают его зубы и измерят ширину глаз. Какое-то время мужчина сидит и сравниваег два листа бумаги. Внезапно он откидывается назад с довольным кивком. Машет рукой в сторону стула напротив — Сань должен сесть.

«Значит, я был прав, — думает Сань. — Значит, дело все же в ней. Во мне».

Но только он успевает опуститься на стул, как мужчина встает.

— Каков он, Китай? — спрашивает он.

Сань медлит, но наконец отвечает:

— Большой.

В уголках рта мужчины залегают насмешливые складки, прежде чем он говорит:

— Большой… но старый.

Сань кивает.

Мужчина двигает головой нервными рывками, взгляд остр, как у сокола. Он с отвращением машет рукой.

— Когда строили этот дом, — говорит он, — они просто лопались от гордости. Стояли, закинув голову, с раскрасневшимися лицами и думали: «Это величайшее и прекраснейшее, что можно создать». Но они ошибались. Не дом, а дерьмо. Его снесут. Быть может, еще до наступления осени. Может, и на следующий год, но его снесут, как вырывают изо рта гнилой зуб, и построят новый, еще выше. Через год наш разговор произошел бы в чердачной комнате еще ближе к небу. Если бы мы оба, конечно, — заметь! — успели бы выйти из старого дома, потому что им все равно, когда они сносят старье. Приходится самому уходить с дороги, если можешь…

— Кто — он»? — спрашивает Сань.

— Будущее, — отвечает мужчина.

Сань прищуривается. Ему кажется, он понимает большую часть из того, что мужчина говорит по-английски, но не понимает, в чем смысл всего этого.

Мужчина обходит вокруг стола и теперь стоит рядом с Са-нем, смотрит на него сверху вниз.

— Я вижу тебя, — говорит он. — Ты сидишь здесь, но ты… находишься в другом месте. Потому что я знаю, о чем ты думаешь.

«Что он знает?» — думает Сань. Судорожное беспокойство быстро распространяется от ступней по всему телу. Лицевые мускулы напрягаются, губы плотно сжимаются. И вдруг он снова чувствует ее губы, чувствует запах ее кожи. Взгляд падает на иероглифы, обозначающие Ингеборг, прежде чем упирается в сжатые кулаки мужчины прямо перед ним.

— Ты находишься далеко отсюда, — говорит мужчина, склоняет голову к плечу и обхватывает одной рукой подбородок.

Саню приходится откинуться на спинку стула, чтобы лучше видеть его.

— В сем-над-ца-том веке, — говорит мужчина. — Нет, скорее, в шест-над-ца-том…

Внезапно он наклоняется и вздергивает халат Саня вверх, чтобы рассмотреть его обувь. Сань чувствует запах пота и помады для волос. Мужчина, хмурится при виде сандалий Саня.

— Ты можешь ходить в них далеко?

— Я же сейчас здесь, — отвечает Сань.

Мужчина высокомерно смотрит на него.

— Не думай, что это делает тебя особенным.

Сань не отвечает.

— Чем ты занимался в Китае? — спрашивает мужчина.

По какой-то причине Сань не лжет, а отвечает:

— У моей семьи была бойня.

— Я обрабатываю мясо слов, — восклицает мужчина.

Сань кивает, хотя не очень-то понял, что мужчина имеет в виду. Он пытается представить семейную бойню. Внутренним взором обводит знакомое помещение, видит перед собой ножи и топоры, клетки с животными. Даже зарубки и порезы на колоде для рубки мяса всплывают в памяти.

— Что вы в Китае думаете о женщинах? — спрашивает мужчина.

«Он что, играет со мной?» — думает Сань и отвечает:

— Они красивые…

— …но глупые, — говорит мужчина, словно заканчивая фразу Саня. — О нет, ничего обидного, — продолжает он. — В Дании тоже есть женщины. В смысле, глупые.

Сань не знает, что и сказать. Он изучает лицо мужчины. Какова его связь с Ингеборг? Может быть, он считает, что Ингеборг глупая? Что Сань глупый? Сань сжимает предплечье там, где ее ногти впились в его плоть. Она сделала это только однажды, но с такой силой, словно укусила его. Четыре кровоточащих царапины на одной стороне и одна — с другой. Она вцепилась в него намного позже поцелуя — перед тем как им пришлось подняться и разойтись. Сейчас, когда он думает о ней, его удивляет сила собственных чувств.

— Я со всеми не знаком, — выдавливает он.

Мужчина фыркает и отворачивается.

— Я знаю о вас все, — произносит он почти печально, делает шаг в сторону, словно собираясь взять стоящую у стены трость, и Сань непроизвольно сжимается.

Но мужчина расплывается в подобии улыбки.

— Скоро я отправлюсь в путешествие, — говорит он. — Вокруг света. Собираюсь и в Китай. Так что посмотрим, кто из нас справится лучше. — Он испускает короткий мальчишеский смешок, а потом узкие губы снова смыкаются и лицо становится замкнутым.

— Желаю приятного путешествия, — говорит Сань. — Если вам ничего больше от меня не нужно, я пойду.

Его слова заставляют мужчину наклонить голову.

— Все вы разные, но все одинаковы.

Сань обходит его и тянется к ручке двери. Он слышит, что мужчина идет за ним на лестничную площадку.

— Подожди, — восклицает он. — Я учился на врача.

Сань поворачивается. Мужчина внезапно краснеет и поправляет пенсне. Потом, словно бы овладев собой, снова пришпиливает Саня острым взглядом.

— В Испании, в Мадриде, я ходил на бой быков, — говорит он. — Я видел, как лошадь, которую боднул бык, пыталась идти вперед, хотя у нее из распоротого брюха свисали кишки.

Она наступила на собственные кишки, и ей пришлось сесть на Пласа де Торос. Словно потерявшейся собаке. Так она и сидела, пока не завалилась на бок, вытянув шею на песке. Все это время бык, пикадор и бандерильеро бились дальше, не заботясь о лошади. Она просто лежала там, пока мальчик-конюший не подбежал, чтобы вонзить ей нож в спину, от чего она умерла. Но ничего еще не кончено. Потому что бык начал бодать сдохшую лошадь: она ведь казалось ему живой, когда он вонзал в нее рога. В зрительных рядах публика умирала от смеха, и пока бык развлекался с мертвой лошадью, бандерильеро вонзил шесть дротиков-бандерильо ему в спину. Наконец эспада ударяет его где нужно, клинок входит в плоть до самой гарды, кровь бьет фонтаном из пасти быка и он издыхает с последним «Му!».

Мужчина указывает на Саня.

— Ты понимаешь, о чем я?

Сань кивает и думает, сколько ступенек у лестницы.

Тут мужчина восклицает:

— Ты что, совсем не в курсе, кто я?

— Ты ее старший брат, — отвечает Сань.

Мужчина собирается что-то сказать, но тут весь гнев будто испаряется из его открытого рта. Когда он наконец что-то произносит, его голос звучит хрипло:

— Ты знаешь Тит? — По его щекам мгновенно распространяются красные пятна.

— Простите? — спрашивает Сань. Ему приходится подавить кашель, пока мысли мечутся в голове. Он думал, что разобрался в ситуации, но что, если мужчина и правда не тот, о ком он подумал?

— Передай ей привет… и скажи, — начинает мужчина. — Она упоминала… упоминала о кольце?

«Это ее жених? — думает Сань. — Ее муж?»

— Брось, — кричит мужчина. — Не надо! Мои книги выйдут в Китае. Уж будь уверен. Потому что когда я бью, тот, кого я ударяю, падает.

Сань коротко кивает, отворачивается, делает шаг и понимает, что нападения, которого он ожидает, не произойдет.

Когда он выходит на улицу, первым делом стремительно сворачивает за угол и только там останавливается Заводит руки за спину и опирается о стену. Высокое солнце клином вбивается в просвет между двумя рядами зданий, касаясь лучом его щеки. На долгое мгновение Сань закрывает глаза. А открыв, достает из рукава карту, которую Ингеборг просунула между прутьев решетки у Китайского городка. Сань был уверен, что мужчина вырвет ее у него.

Он расправляет карту. Это ее почерк. Ее — Ингеборг.