У театральной сцены, но не в Китайском городке, а в другой части Тиволи, несут стражу жабы и драконы, пьющие из водосточных труб. Сань на мгновение останавливается. Он с трудом читает: «С народом самая радость». Это написано над бордово-красным занавесом по-китайски, вернее, на чем-то вроде китайского, потому что иероглифы переданы в зеркальном отражении. Все сейчас в каком-то смысле перевернуто: охранник, принимавший привезенные товары, оставил ворота открытыми и теперь Сань в компании троих китайцев направляется в город.

Они пересекают площадь, на которой полным ходом идет строительство. Повсюду штабеля черепицы и кирпичей, с лесов свисает мешковина, чуть в стороне — сарайчики рабочих. Сань, замыкающий группку, оглядывается и видит хвостик из детей за ними.

«Это верно для всех нас, — миролюбиво думает он. — В конце концов любопытство всегда побеждает страх».

Он провожает взглядом рабочих, балансирующих с цинковыми ведрами на лесах, высоко над их головами. В Кантоне леса делают из бамбука, а рабочие босы. Тут — нет. К тому же у них никто не стал бы строить здание вот так, да еще из красных кирпичей.

Китайцы заглядывают в широкий ящик, полный темносерой каши строительного раствора. Еще один такой же ящик покачивается в воздухе на скрипящей платформе между вторым и третьим этажом. Когда красноватое облачко мелкой каменной пыли развеивается, несколько рабочих свешиваются с лесов, разглядывая Саня и остальных. Целая бригада рабочих внизу, на земле, выпрямляется. Некоторые снимают кепки и чешут затылки.

Сань все еще идет последним, когда они, сопровождаемые кричащими детьми, сворачивают на узкую улочку, куда косо падает солнечный свет. То и дело какой-нибудь мальчишка посмелее отрывается от стайки, подбегает к Саню, касается кончиками пальцев рукава его халата и тут же исчезает в хвосте.

— Может, нам стоило спрятать косички под одежду? — говорит Лянь.

Его глаза мечутся над выступающими смуглыми скулами, рот открыт. Сань успокаивающе кладет руку ему на плечо.

— Ты не то, что они видят, — говорит он. — И тебе не нужно это объяснять. Носи косичку на виду.

У Саня горячо щекочет под волосами на шее. Сердце бьется все сильнее, чем дальше они отходят от Тиволи.

Их внимание привлекают три дамы за стеклом, и все четверо останавливаются. Сань отступает на шаг назад и разбирает буквы, идущие слева направо на длинной вывеске, черные на желтом: Magasin du Nord. На манекенах в витрине длинные приталенные платья. Лента на поясе того же цвета, что и оторочка выреза под овальными головами. У манекенов румяные щеки, маленькие острые носы и вишневые рты. Ценники в виде конвертиков пришпилены булавками у талии. Ног не видно, руки двух витринных дам скрыты рукавами, тогда как у третьей выглядывают наружу пальцы, длинные и тонкие. Кончики пальцев на каждой руке соприкасаются, словно дама собирается приподнять платье, чтобы переступить через что-то. Глаза у всех странным образом целомудренно отведены в сторону и одновременно назойливы, пристальны.

— Давайте зайдем, — предлагает Чэнь Чжао, поэт и самый старший из них.

— Может, не надо? — отзывается Лянь.

— Мы должны поступать в согласии, — говорит Лэй Сюй, цирюльник; лицо у него плоское и дружелюбное.

— Хорошо, зайдем, — решает Сань.

Они вступают в «Магазин дю Нор» к большому восторгу детей, хоть те и не идут за ними — остаются на улице и плотно прижимают носы к витрине.

Сань запрокидывает голову. Высокий, как в храме, потолок поддерживают стройные каменные колонны. С потолка, украшенного блестящей стеклянной мозаикой, свисают длинные бежевые драпировки. На полу стоят стеклянные шкафы-витрины и пальмы; повсюду женщины и одежда. Четверо китайцев расхаживают по залу и щупают ткани, пока женщины шепчутся и хихикают на расстоянии.

Они начинают подниматься по широкой центральной лестнице, когда Чэнь Чжао замечает лифт. Очевидно, его поднимает тяжелая стальная конструкция под потолком с большим колесом, кабелями и тросами. Лифт похож на миниатюрное купе поезда с лакированными панелями и двумя окнами с каждой стороны. В нем как раз хватает места для четверых.

Когда лифт трогается, Сань чувствует толчок. Все четверо хватаются за перила. Саню хочется рассказать остальным, особенно Ляню, почему он пошел с ними. И все же он держит рот на замке, глядя, как женщины и пальмы уменьшаются внизу под ним. Что в конце концов должно произойти?

Они поднимаются на лифте вверх и спускаются вниз, потом снова поднимаются. Сань наблюдает во второй раз, как люди становятся меньше. Он видит, что несколько детей прошмыгнули в магазин. Наверняка они думают, будто китайцев вытаскивают из земли в маленьких ящиках — прямо с противоположного конца земного шара. Главным образом ради публики китайцы поднимаются на лифте в третий раз. Но тут появляется мужчина, вероятно, управляющий, вызванный, чтобы положить конец веселью. Он выгоняет детей на улицу, и в зале воцаряется неразбериха. Сань думает, что настал момент, которого он ждал.

Он знает, что не может исчезнуть незамеченным. Слышит, как Лянь окликает его, но не оборачивается. Держит голову высоко и выскальзывает из двери, заворачивает за угол, идет дальше не оглядываясь и останавливается, только когда оказывается совсем один за какими-то воротами. Он прислушивается, но слышит лишь грохочущий в висках пульс. Никто не последовал за ним.

Набравшись смелости, Сань выходит из ворот и осматривается. Свет здесь странно тусклый, размытый, словно во сне, — такого он никогда раньше не видел. Он впитывает впечатления от чужого города. Громкий женский голос за открытым окном. Сань не понимает ни слова, но уверен, что она спорит с кем-то, кто не отвечает. Другое окно, выше, тоже открыто, и рама слегка покачивается, посылая слабые мигающие сигналы солнечными зайчиками. Собака облаивает его, труся мимо. Над магазином висит искусно выполненная вывеска. Кто-то выбросил кучу гнилых овощей в водосточную канаву. Из нее пахнет мочой, гнилью и дождем.

Он сует руку за пазуху и вытаскивает сложенный листок бумаги. Бумага коричневая, грубая и гладкая, очевидно, предназначенная для упаковки, а не для письма. Прищуривает глаза. Это рисунок, сделанный специально для него. План или карта. Похоже на извилистый лабиринт. В пяти местах лабиринта выделены различные здания, в одном месте — мост, а в последнем — вода, кажется, река. Саню кажется, что он узнает одно из зданий, вернее, его закрученный шпиль. Этот шпиль он видел с палубы «Маньчжурии», когда они приближались к Копенгагену. Мост нарисован как раз после здания со шпилем. Конец пути, или цель, обозначена крестом. Ниже, под крестом, и чуть левее написано имя.

Ингеборг.

Сань пробует произнести имя, но он чувствует, что за ним наблюдают. Любопытные повсюду. Он насчитывает восемь-девять торсов, высовывающихся из окон дальше по улице, темные против света. А сколько еще зевак стоят в воротах и на ступеньках, ведущих в подвалы. В противоположном конце улицы остановился трамвай, блокируя проезд. Водитель указывает пальцем из открытого окна, пассажиры, прилипшие к стеклам, сливаются в одну сплошную массу.

«Как я когда-нибудь смогу быть собой?» — думает Сань.

Трое нескладных мальчишек на противоположном тротуаре фыркают, словно они стали свидетелями чего-то неприличного. Один из них внезапно бросает что-то в Саня — Сань не успевает рассмотреть, что именно. Бросок слишком быстрый и неточный, но вызывает минутный приступ отчаяния, который застает его врасплох. Дело не в агрессии, а в безнадежности действия, как будто Сань попросил мальчика бросить ему нечто жизненно важное и упустил единственный шанс поймать брошенное.

Он вскидывает подбородок, расправляет плечи и переходит дорогу. Мальчик, который бросил предмет, и один из его товарищей тут же шмыгают за угол. Третий мальчишка задерживается, нервно смеется, но внезапно замолкает, растеряв всю свою мальчишескую уверенность. Стоит, словно окаменев.

— Плиз. Уэр?[6]

Сань протягивает ему план, но мальчишка глазеет на его лицо, словно это лабиринт, в котором нужно найти начало и конец. Наконец, заикаясь, мальчик произносит что-то, похожее на извинение. Сань показывает на коричневую бумагу и делает рукой движение в воздухе, должное обозначать: «Где это?» Мальчик неохотно берет план, несколько раз косится на китайца. Его грудь под грязной шерстяной рубашкой поднимается и опускается. Когда он склоняет голову над рисунком, Сань видит, как дрожат его руки, бумага в них шелестит, словно Сань — учитель, нависший над ним с бамбуковой палкой для удара.

Мальчишка вертит листок и хмурит брови. Потом показывает, не поднимая взгляда, в направлении, где со звоном колокольчика трогается трамвай.

— Спасибо.

Мальчик удивленно смотрит на него, а когда Сань кланяется, на детских щеках выступает румянец, словно услышать «спасибо» куда хуже, чем если бы Сань отвесил ему оплеуху. Теперь у мальчишки дрожит подбородок.

Сань идет дальше размеренным шагом, держа план перед собой. Посреди дороги останавливается повозка. Кучер дергает поводья, но лошадь застыла на напряженных ногах, уши торчком. Девушка в розовом платье глазеет на Саня с открытым ртом, а потом исчезает на заднем дворе. Но теперь Сань перестает замечать кого бы то ни было. Все его внимание отнимает план. Он проходит мимо длинного здания с закрученным шпилем. У другого его конца — порт, где дюжина кораблей стоят бок о бок, кормой к причалу. С бушпритов длинными рядами свисает рыба. Пара больших двухмачтовых судов пришвартованы так, что бушприты торчат над дорогой. На пирсе лежат штабелями в человеческий рост доски.

Он переходит на другую сторону канала по большому железному мосту. Этот мост нарисован на карте. На воде рыбачьи лодки с номером на носу. «RU 500», — читает Сань. Отсюда дорога идет немного вниз, и навстречу попадается не так много людей. Через несколько сот метров он пересекает деревянный мост поменьше, одинаковый в длину и в ширину. Речка, которая протекает под ним, должно быть, та, что изображена на карте. Потом он оказывается на открытой местности: перед ним простирается выложенная брусчаткой площадь. Большое дерево с красными листьями отбрасывает тень на половину улицы. Сань оглядывается назад и идет дальше, поднимаясь на вал. Что-то в том, как падает свет, подсказывает: по другую сторону этого вала — вода.

Сань стоит на вершине земляного вала и осматривается. Копенгаген ощетинился шпилями и башнями. Он обводит их взглядом еще раз, и картинка наконец собирается в целое и наполняется смыслом. Подошвы его сандалий находятся как раз на кресте, обозначенном на карте.

И тут Сань обнаруживает, что она стоит прямо под ним и смотрит вверх. У подножия зеленого вала в своем белом платье. Она что, стояла там и разглядывала его все это время?

Она опускает взгляд, и что-то в этом напоминает ему манекены в витрине.

Сань приближается к ней, думая о том, как бы не упасть.

Ее руки висят вдоль тела, кулаки сжаты.

Он говорит:

— Ин-ге-борг.

Сань проводит указательным пальцем по тыльной стороне ее кисти — сначала одной, потом другой. Она разжимает кулаки и что-то произносит. Кажется, будто она ругает его, но он видит, что она улыбается.

Потом она берет его за руку. Они садятся рядом друг с другом за кустами, спиной к валу. Сань откидывается назад на локтях и поднимает голову. Облака — словно желто-белый дым, несущийся по небу. Он зажмуривается и делает глубокий вдох. Воздух наполняет легкие только наполовину, и все равно это приятно. Когда он открывает глаза, она сидит, склонившись над ним, — черный силуэт на фоне светлого неба. Она начинает говорить, но он не видит, как открывается ее рот, и ему кажется, что слова рождаются у него в голове. Словно он вдруг начал думать на этом странном языке. Когда она внезапно замолкает, он уже в состоянии сидеть прямо, ощущая прилив сил.

Теперь ему видно ее лицо, видно, какая она сильная. Сань чувствует пот под косичкой, напряжение в шее. Долгое мгновение он уверен, что его губы вот-вот вспыхнут. И вот он обнаруживает, что целует ее. Он отдергивает голову. Она смотрит ему в глаза потемневшим взглядом, опускает голову и кладет ему на колени. Он гладит указательным пальцем ее брови. Она закрывает глаза.

— Я нашел тебя, и теперь мы здесь, — говорит Сань. — Мы не мертвы. Наоборот, мы здесь и сейчас.

Она не реагирует. Ее веки остаются закрытыми. Когда она лежит так, на ее лице ни морщинки, ни движения.

— Надеюсь, тебе удобно вот так лежать, — говорит Сань. — Потому что я хочу тебе кое-что рассказать. И мне придется начать с самого начала и поведать все до конца.

Движутся только ее ресницы — трепещут, словно внимают тому, что он говорит. И Сань начинает рассказывать, о чем никому не мог рассказать с тех пор, как поднялся на борт самого первого парохода. Одно переплетается с другим, пока он говорит и говорит. Отец и Чэнь. Холодная зима. Рисунки за шкафом розового дерева. То, как он бродил по всему городу, расспрашивая об отце и брате, пока не наткнулся в очередном кабаке на человека, который утверждал, что знает что-то, что могло его заинтересовать. Казалось, что запястья этого человека перевязали ниткой, — настолько он был толст. Маленькие глазки утопали в жирном лице. Он напоминал младенца-переростка, но Саню пришлось купить ему самогон на те юани, которые должны были пойти на миску риса для семьи. Сань поставил бутылку на стол и прошептал:

— Что ты знаешь о моих отце и брате?

Толстяк развалился на стуле, и голова его улеглась на многочисленные жировые складки под подбородком. Он указал на Саня и сказал:

— О тебе. Я знаю кое-что о тебе.

Тогда-то он и рассказал пророчество о журавле.

Она шевелится только для того, чтобы приблизить щеку к его руке, как будто хочет почувствовать тепло. Сань говорит без умолку, и речь его звучит образно и витиевато. Она не понимает ни слова, но он чувствует, что она готова слушать сколько угодно.