С открытия до закрытия Ингеборг передвигается по булочной, чувствуя, что сейчас вершится ее судьба. Все, что она делает, каждый жест или движение, даже если она просто отводит прядь волос со лба, она делает с ощущением неизбежности.

Было «до» и появится «после», на которое и целой жизни будет мало.

Ингеборг станет иной, если только превращение уже не началось. Она даже не нервничает. То, что должно произойти, слишком важно, чтобы бояться. Не остается ничего другого, как расправить плечи, поднять голову и пойти навстречу неизбежному со всем возможным достоинством. Вот почему она вручает покупателем крендели и хлеб с такими почетом и уважением, будто протягивает им через прилавок ключ от своей души. Даже когда она говорит с Генриеттой, каждое слово вдруг приобретает глубину и смысл. Когда она затягивает хлопчатобумажный передник, то делает это с тем же ощущением величия: будто его завязки последним усилием выдавят наконец наружу ее настоящее «я».

С тем же чувством она снимает передник в конце рабочего дня. Ингеборг моется, чувствуя каждый сантиметр своей кожи. Она идет через двор к уборной, своему убежищу, но сегодня остается там, только чтобы помочиться и переодеться.

Она выпархивает оттуда, как бабочка из кокона, в белом платье, которое ей подарили на день рождения полтора месяца назад. Утром она осторожно вынула его из нижнего ящика комода и погладила. Сегодня она надела его впервые.

Ингеборг поворачивается кругом и чувствует, что платье сидит идеально, и это ее совсем не удивляет. Ведь все уже предопределено. Она готова.

Он ждет на углу Стормгаде и канала Фредериксхольм, нарядно и со вкусом одетый. Рабочую робу сменили серый жилет и костюм из темной грубой шерсти, а кепку — шляпа с круглой тульей, из-за чего он выглядит одновременно старше и моложе. Лицо чисто вымыто, щеки разрумянились, как у большого мальчишки, хотя подбородок мужественно выдается вперед твердо очерченный и волевой, слегка оттененный недавно сбритой щетиной. Он обнажает крупные белые зубы в улыбке, предлагая ей локоть.

Это важное движение, понимает Ингеборг, поднимая руку. Она с интересом смотрит, как ее рука ложится поверх его.

Вздергивает подбородок и нос чуть выше, чем обычно, будто хочет показать, что готова встретить все, что ожидает ее на пути. Они обходят Гаммелъстранн, шагают вдоль трамвайных рельс мимо музея Торвальдсена, чтобы не испачкать обувь и одежду; переходят мост, ведущий на площадь Хойбро, и идут дальше к Конгенс Нюторв. Каждый шаг она делает с уверенностью, что этот день навсегда изменит ее жизнь. Она чувствует мускулы его предплечья и улыбается.

Он заказал для них столик в ресторане «Павильон Лангелиние». Когда Ингеборг присматривала за детьми торговца Бука, она иногда прогуливалась с коляской мимо старого здания «Павильона», но внутри она никогда не бывала. Тогда старое здание как раз сносили и строили новое, еще более величественное, с восьмиугольными башнями и куполами. Уже много позже, одним ветреным вечером, несмотря на усталость и головную боль после долгого рабочего дня в булочной, что-то толкнуло ее прогуляться по набережной Лангелиние перед тем, как идти домой. Она с отстраненным любопытством смотрела на ярко освещенные залы «Павильона» и нарядных посетителей, словно любовалась иллюстрацией в иностранной книге. И вот теперь она стоит перед дверью ресторана и уже видит свет, чувствует тепло и слышит приглушенное жужжание голосов из зала. Официант принимает пальто и шляпу Ингеборг — впервые в ее жизни. Но ей не кажется это неуместным или неприятным.

Они заходят в ресторан. Будь обстоятельства нормальными, при виде снежно-белых скатертей, серебряных канделябров и нарядных людей вокруг она бы уже вся обратилась в один задушенный вопль неловкости. Как только второй официант отодвинул для нее стул с высокой спинкой, она бы тут же ощутила под ложечкой сосущее желание уединиться в уборной на заднем дворе и запереть дверь. Но сейчас Ингеборг дружелюбно кивает официанту, отмечая про себя, что его смазанный помадой косой пробор напоминает мягкое масло. Ее пальцы изучающе поглаживают, ласкают мягкий красный плюш сиденья. Ингеборг странно спокойна. Она оглядывается по сторонам и невозмутимо встречает направленные на нее взгляды. Она ведет себя с почти дерзким достоинством, словно люди в зале не просто ровня ей, но она среди них некий почетный гость, хотя в первый и последний раз пришла в этот ресторан. Она представляет, что все в зале собрались ради нее, ради вот этого особенного вечера.

Рольф чувствует себя неуверенно и изо всех сил старается продемонстрировать хорошие манеры. Между бровями ложится серьезная морщинка, когда он разговаривает с официантами, но он отлично выглядит со своей гривой светлых волос, широкими скулами, квадратной челюстью и жемчужно-бельгми зубами. Рольф делает комплимент ее глазам, а Ингеборг кокетливо моргает, изучая его лицо и констатируя: нет, он понятия не имеет о том, что все происходящее предрешено и неизбежно.

Каждое слово, которое он говорит. Каждое ее слово. Его вопросы и ее ответы, сплетающиеся воедино, как сплетаются в веревку множество разрозненных нитей, пока не получается прочный канат, способный удержать на месте целый корабль. Они поднимают бокалы, и даже звон их хрустальных краев, встречающихся над столом, идеально встраивается в общее плетение, как ключ входит в замок.

— Вкусно? — спрашивает он.

— Божественно, — отвечает она и отпивает из бокала.

Шампанское бежит сквозь нее, вернее, внутри нее, ударяя в кровь и распространяясь вместе с ней по всему телу. Ингеборг слышит свой смех — он громче и заливистей, чем Генриеттин. Генриетта и Эдвард — это случайность. Полная противоположность тому, что она сейчас испытывает. Генриетта могла бы заключить помолвку с кем угодно, с любым покупателем мужского пола, который любит сладкую выпечку и дурацкие анекдоты. Тогда как то, что происходит сейчас, было предопределено с рождения Ингеборг — или с тех пор, как ее бросили в лодке.

Ее нож легко режет мясо — утку в ишполат трюффе, — и кажется, что кусочки тают на языке. На красивой тарелке английского фаянса лежат заморские овощи, и, глядя на них, она думает, насколько бесконечно огромен мир. Закрывает глаза и жует, пока не начинает отчетливо ощущать, что Земля круглая. Потому что ведь все возвращается, летя с ветром над горами, континентами и садами, и предрешено до малейшей детали на стоящей перед нею тарелке.

Некоторые гости кивают ей, поднимаясь из-за стола, и она отвечает не менее элегантным движением головы. Шоколадный десерт вызывает у нее довольный вздох, словно это последний в жизни ужин. Они поднимают бокалы с десертным вином. Официант сообщает, что вино из Мозеля. Ингеборг понятия не имеет, где это, но так и должно быть. Двое за столом. Его улыбка. Ее улыбка.

Из ресторана они уходят в числе последних. Официант помогает ей с пальто, подает шляпу. Она надевает ее перед позолоченным зеркалом в полный рост, встречает собственный взгляд в нем и у нее колотится сердце от глубокого, темного, почти торжественного выражения в собственных глазах, как будто она уже пережила метаморфозу.

Официант с масляным пробором придерживает перед ней дверь.

— Желаю господам хорошо добраться до дома, — с глубоким поклоном говорит он.

Их руки тут же сплетаются, словно ключ и замок. Стоит восхитительный вечер раннего лета, теплый и звездный. Воздух щекочет в легких, запах моря — в носу.

— Спасибо, — говорит она.

— Надеюсь, все было вкусно.

— Определенно.

Она говорит это преувеличенно отчетливо и слегка сжимает локоть Рольфа. Определенно. И когда он предлагает прогуляться к крепости, ей кажется, будто она уже видела, как они идут под руку вдоль земляных валов.

— Пойдем, — говорит она.

Они словно следуют маршруту на карте, нарисованной ее рукой. Сердце колотится так, будто они приближаются к зарытому сокровищу. На валах скудное освещение, но это только усиливает великолепие звездного неба. Ингеборг не может сдержать смех.

— Над чем ты смеешься?

— Ни над чем и надо всем.

Они проходят мимо одинокой женщины, проститутки. На мгновение Ингеборг видит ее лицо, слишком старое по сравнению с пышной белой грудью. Женщина исчезает в темноте за их спинами как символ той жизни, которую ведут многие в городе, называемом Копенгаген. Чистая случайность, перед кем эта шлюха вскоре опустится на колени или кто нагнет ее через изгородь ниже у канала. Но она, Ингеборг, может смотреть на это свысока. Случайный обмен телесными жидкостями, случайная встреча плоти в темноте — это так далеко от того, что она испытывает.

Чувства переполняют ее, и она поеживается. Рольф понимает это по-своему.

— Тебе холодно?

— Нет, мне жарко.

Рольф останавливается и поворачивается к ней. Она чувствует на коже его горячее дыхание и задирает лицо, чтобы ничего не упустить. То, что должно случиться, случится.

Когда он кладет свои сильные руки на ее ягодицы и склоняется над ней, чтобы поцеловать в губы, она не волнуется. Как будто все происходящее написано на звездах, сверкающих над крепостным валом. И когда она чувствует бедром его эрекцию, его нетерпеливые губы на своих губах, это кажется важным, правильным и заранее предопределенным. Она открывает рот, язык Рольфа находит ее язык, сам он прижимается пахом к ее животу — это так же важно, правильно и предопределено, как когда она проводит подушечками пальцев вверх вдоль его возбужденного члена, а потом упирается ему в грудь обеими ладонями с силой, которая должна была бы удивить ее, но не удивляет, так же как она не удивляется ловкости, с которой подбивает ногой его ногу. Рольф теряет равновесие, размахивает руками в воздухе перед собой — число взмахов его рук тоже заранее предрешено, — а потом падает спиной вперед и, странно взвыв, катится вниз по склону до самого дна.

Вой именно такой, каким должен быть, и Ингеборг бросается бежать. Она не видит, куда ставить ноги, но они несут ее куда надо, она словно парит над землей.

Ингеборг бежит, и бежит, и бежит. Как будто убегаег от себя.

«Я бегу обратно в город», — думает она, словно чтобы подтолкнуть себя. И вот ее ноги перестают работать, как поршни, она замедляет бег, идет широким шагом и наконец останавливается. Она в замешательстве оглядывается по сторонам, но больше не узнает города, в котором родилась и выросла.

Ингеборг стоит не двигаясь. Начинает моросить дождь. Она обхватывает рукой свою шею, и бьющийся в горле пульс успокаивает ее.