Наступает утро, и они все еще живы.

— Почему ты не ешь? — спрашивает Ци.

— Я не голоден.

Это не совсем ложь. Сань будто каким-то образом миновал это состоял не. Зав трак лежит нетронутым рядом с ним. Он не знает, что думать. Почему бы еде не быть отравленной? И зачем бы ей быть отравленной? Точно так же истории из Пекина и других мест казались одновременно и надежной информацией, и бабушкиными сказками. Вроде байки о том, что в христианских детских домах убивали детей, чтобы использовать их кровь для приготовления особого дьявольского лечебного напитка. Вот почему миссионеры и китайцы-христиане стали первой целью «боксеров». Сань читал, что «боксеры» сжигали дома, блокировали железные дороги и портили телеграфные линии. Группу железнодорожников, спавших на полу в сарае, зарубили мечами, ножами и топорами, чтобы посеять страх среди желающих помогать со строительством железных дорог. Один из «боксеров» встал на рельсы перед приближающимся поездом, потому что считал себя неуязвимым. Саню попадались инструкции по убийству иностранцев. Они были очень практичными и подробными. Тела следовало расчленить, отрезать уши и носы, отделить пальцы от кистей и разрубить фалангу за фалангой. Острием ножа нужно было выскоблить глазную впадину, перерезав жилы и нервы, чтобы выкатилось глазное яблоко. После чего следовало раздавить его каблуком, как яйцо. Только так можно было быть уверенным в том, что заморские дьяволы не смогут услышать, унюхать, увидеть или поймать тебя.

Сань поеживается и поднимается на ноги.

— Пошли, — говорит он.

Они собираются на узких скамейках перед наскоро сколоченной сценой. Сань замечает чертово колесо с полосатыми красно-белыми тентами над кабинками — оно возвышается над деревьями по ту сторону изгороди. Хуан Цзюй стоит спиной к сцене и считает китайцев, чтобы убедиться: не пропал ли вето в течение ночи? Все оказываются на месте. Сань чувствует, как Ци трясется от холода. На небе светит солнце, но из него словно выкачали всю силу. Нет и намека на влажную жару, к которой они привыкли. Многие китайцы сидят завернувшись в одеяла. Сань поворачивает голову, и в слабом утреннем свете их новое место жительства показывает свое настоящее лицо: наскоро возведенные бараки, выстроенные без экрана, защищающего от злых духов, без всякого чувства цзянь, с крышами, непохожими ни на двухскатную, ни на вальмовую, ни на шатровую, — крыши лишь местами украшены «восточными» завитушками, и слегка изогнуты их свисающие края. Китайцы шепчутся, как будто кто-то может услышать и понять их, оглядываются растерянно и настороженно. До них доходит наконец, что они находятся в каком-то парке развлечений. Их купили, чтобы они играли китайцев.

Нужно распределить рабочие обязанности, расставить по местам вещи. Хуан Цзюй берет управление на себя. Кажется, он знает все языки и диалекты.

На сцене за его спиной будут выступать поэт, фокусник, актеры и певцы. Пора начинать репетиции. Остальным придется строить, рисовать, делать декорации. Они отправляются каждый по своим делам, словно после собрания на работе. Начинает моросить дождь.

Сань берет за руку Ци. Кучка китайцев сгружают паланкины и тачки с двух повозок, заехавших под плакат над входными воротами. Те ли это повозки, на которых их привезли сюда ночью? Кое-какие слухи, вероятно, уже просочились, потому что все больше любопытных появляется за оградой сада, чтобы хоть глазком взглянуть на чужестранцев за чугунной решеткой.

Как только за оградой появляется новая голова, сердце Саня подпрыгивает в груди. Он отводит Ци в барак. Сам остается стоять в дверях.

— А где все люди? — спрашивает мальчик.

— Не знаю, — отвечает Сань.

— Они каннибалы? — спрашивает мальчик.

— Нет, они не каннибалы.

— А что они едят?

— То же, что и мы.

Мальчик не выглядит убежденным. Он смотрит на Саня со своего матраса на полу.

— Зачем мы здесь?

— Они хотят познакомиться с нами.

— Почему?

— Потому что мы от них отличаемся.

— Чем отличаемся?

— Мы выглядим иначе. Иначе говорим и пишем.

— Но они воняют.

Сань вспоминает те случаи, когда он сам чувствовал: запах вроде бы человеческий, но в то же время совершенно непохожий на его собственный.

— Да, они воняют. А ты на корабле сутками глаз не смыкал. Попробуй еще поспать.

Сань подходит к столу, стоящему под маленьким окошком, — не окошко, а дыра в деревянной стене — и разглядывает табличку, на которой ему предстоит писать. Кроме того, ему нужно будет разрисовывать матерчатые вымпелы и рисовую бумагу для фонариков.

Ради мальчика он убавляет огонек керосиновой лампы, прежде чем положить на стол скрученную в рулон красно-коричневую кожу. Садится, развязывает ленту на рулоне и расправляет кожу перед собой. Сразу вспомнилось, как господин Мадсен Йоханнес оценил его хозяйство на борту судна. Он тогда потрогал кисти и бруски сухих чернил, и Саню пришлось отвести глаза.

Вспомнилось и другое.

— Понять не могу, как так вышло, что мы братья, — бросил Чэнь спокойно и безразлично, покачивая головой. А потом добавил с отвращением: — Впрочем, ты просто верен самому себе.

Сань рассматривает кисти — жесткие, из волосков пумы и леопарда, и мягкие, из шерсти овец и коз, все с лакированными ручками, — черно-синюю фарфоровую чашечку для мытья кистей, нефритово-зеленую тушечницу и чернильные бруски с надписями и печатями. Поднимает небольшой кувшин, стоящий у ножки стула, и смачивает тушечницу водой. Берет чернильный брусок и начинает тереть его о камень круговыми движениями. Потом выбирает кисть и пробует указательным пальцем волчьи волоски. Ему нравится ощущать, что есть внутренняя и внешняя часть кисти и промежуток между ними. Жидкая тушь скапливается в углублении, которое образуется при прикосновении к бумаге или ткани. Сань поднимает кисть над первой квадратной табличкой, и его охватывает стыд.

Однажды отец и Чэнь пропали. Бойню закрыли власти. Мать и младшие сестры с братьями так исхудали, что просто таяли на глазах. Они питались ягодами, чаем и кореньями, из которых варили суп. Дом опустел. Сундук с драконами. Серебряный кувшин. Резной стул. Маленькие статуэтки бога земли и бога кухни. Им пришлось продать оставшиеся вещи, чтобы платить за хибарку, в которой они жили, и за дрова, которыми топили маленькую печку, чтобы хоть немного согреться в зимние дни, когда температура падала до нуля…

Сань нашел все это, когда они собрались продать шкаф розового дерева. Дорогие кисти, тушечница, фарфоровая чашечка для мытья кистей и первоклассные чернильные бруски. Он также нашел толстую пачку рисунков, должно быть, сделанных отцом. Все на сюанъчэнской бумаге. Цветы. Вишня. Магнолия. Серия с гардениями. Более двадцати рисунков. Ветвь с зелеными листьями и белыми гардениями. Туманные горные пейзажи с одиноким путником или маленькой хижиной на скальном выступе. Бамбук. Стайка губастых рыб, зависшая в воде. Сань отметил уверенность и силу мазков. Никаких колебаний, никакого баловства. Он почувствовал себя обманутым.

В тех редких случаях, когда он отваживался заговорить о возможности открыть свой ресторан, отец каждый раз потчевал его нравоучениями о том, что надо стоять у разделочного стола до последнего вздоха. «Болезнь — единственная причина для беспокойства родителей, которая позволительна детям». Отец мог бесконечно изрекать подобные цитаты. А теперь оказывается, что он сам мечтал о чем-то совершенно ином. Сань понятия не имел, где и когда отец нарисовал все это. Но, так или иначе, одно стало совершенно ясным: рисунки создал человек, который не был мясником.

Сань склоняется над табличкой и пишет: «Вун Сун Сань. Художник».