Старая дама засмеялась.

— Про нее я не говорю, — ответила она. — Я говорю о детях вообще. А, кроме того, девочки лучше мальчиков. Они все-таки любят свою мать и помогают ей, а мальчики... тяжко с ними приходится.

И она заговорила еще озлобленнее, чем прежде. Было ясно, что она испытала большое огорчение, быть может, горе из за своего сына. Кто знает, быть может, она как раз возвращалась из тюрьмы, куда ездила навещать его. Это была умная женщина с очень здравыми понятиями.

Если бы можно было удержать их при себе, если бы они не относились ко всем советам и словам матери с таким презрением. Они уже с ранних лет смотрят на нее с полным пренебрежением, потому что она, видите ли, женщина, а они мужчины. Все, что бы она ни говорила им, и гроша медного не стоит. Куда там! А отцы, как известно, не любят много говорить, не вмешиваются в такие дела — вот так то они и портятся все больше и больше.

— И приходится, в конце концов, кое как перебиваться одной на оставшиеся крохи, — закончила она и снова пересчитала свои пакеты с видом женщины, которая давно уже бросила все иллюзии и теперь даже отчасти довольна своим одиночеством.

Жена садовника возненавидела ее и ни за что не хотела молчать. Та, чего доброго, еще подумала бы, что она сочувствует ей. У нее было такое чувство, точно эти горькие слова разлучают ее с ее мальчиком. Нет, этого она не допустит, особенно теперь! Ей казалось, что вот-вот обрушится нечто еще более ужасное, чем то, о чем говорила старуха, и ее охватывало тупое отчаяние. Она не хотела знать, что это такое, не хотела ни о чем думать. Пока лился поток слов, она сидела с закрытыми глазами и снова ненадолго обрела свой чудесный душевный покой, навеянный солнцем и розовым питомником с нежной зеленью и бутонами. Когда же старуха замолчала, она заговорила с портнихой. Она говорила с таким возбуждением, что привела в недоумение своих слушательниц, и те с удивлением смотрели на ее сверкающие глаза и на лихорадочный, яркий румянец.

— Мой мальчик совсем не такой, — сказала она, — он ни разу еще не доставил мне ни одного огорчения. Да он никогда и не сделает этого, я уверена. Какой он хорошенький! Жаль, что он сейчас спит, и я не могу показать вам его. Он такой толстый, краснощекий, здоровый, я ни разу не видала такого удивительного ребенка. Он никогда не будет врать мне, это видно по глазам, а кроме того он любит меня. Он очень сильный, может даже поднять небольшую лейку с водой, и ходит за мной по пятам, точно маленькая собачка, когда я ухаживаю за розами. Иногда он, сидя в траве, тихо засыпает, и тогда заходящее солнце — ведь я работаю иногда до позднего вечера — освещает его мягкие волосики. Так жалко бывает будить его.

Портниха вся была охвачена желанием увидать это маленькое чудо, и зависть ее к счастливой матери все росла. Ее худое лицо светилось восторгом. Жена садовника наслаждалась этим и вскоре совсем успокоилась. Даже старуха, и та смотрела на нее теперь с ласковым доброжелательством, но жена садовника делала вид, что не замечает этого. Она продолжала говорить, перебирая все воспоминания, начиная с первой улыбки, появившейся на лице мальчика, когда он увидал какой то блестящий предмет и каждое воспоминание оживало в ее памяти, озаренное ярким солнечным светом. Она теперь сама не верила, до чего она была счастлива! Старуха начала зевать, но портниха слушала, затаив дыхание. Ее вопросы, обличавшие полное невежество в этой области, давали новую пищу для рассказов, и жене садовника казалось, что никогда еще не находилась она в таком приятном и интересном обществе. Ее только смущал взгляд портнихи, который та с жадным любопытством устремляла на закутанное одеялом тело ребенка.

— Вот он пошевелился, — сказала она несколько раз. — Он, наверное, уже проснулся.

Мать быстро отвечала ей:

— Нет, нет, он еще спит. — И с, лихорадочной поспешностью продолжала свой рассказ, хотя утомление уже давало себя знать, и в голове чувствовалась тупая боль.

„Пусть“, думала она в коротких промежутках между рассказом — „пусть, так и надо! Мне теперь хорошо, а после этого всегда сразу засыпаешь“.

Быстрая стремительная езда как будто помогала ее измученному воображению нестись вперед среди призраков, которые никогда не могли стать действительностью. Она уносила ее от чего то страшного, от чего, во что бы то ни стало, нужно было бежать. Время от времени раздавался пронзительный свисток, и тогда ей казалось, что она падает в бездну. Она была бы только рада этому: тогда бы, по крайней мере, она могла бы отдохнуть как следует. И она еще крепче прижимала к своей груди маленькое застывшее тело, испытывая невыразимое счастье от сознания, что ее мальчик здесь, у нее на руках. И все время, не умолкая ни на минуту, она то перебирала воспоминания, то рисовала заманчивые картины будущего.

Она сама не узнавала себя, не понимала, откуда у нее, такой молчаливой и застенчивой, явился вдруг этот поток слов?

Ее спутницы с удивлением слушали ее. Они все внимательнее присматривались к ней, и у них не раз мелькнула мысль о том, что перед ними помешанная. Они не знали, что тот мир в который теперь перенеслась жена садовника, принадлежит фантазии, протягивающей руку помощи тогда, когда действительность отказывается служить человеку. Они не понимали, что на коленях у себя жена садовника держала счастье, что оно то и преобразило ее, унеся от всех превратностей жизни.

А поезд, между тем, мчался все дальше вперед, увозя с собой и мать, и ребенка, и все, что вмещают в себе эти два слова.