«В играх они валяются под ногами, блин!»

Зверь прыгнул. Запах падали, тухлого мяса и ярости ударил в нос. Я некрасиво, почти падая, откатился в сторону, чувствуя, как когти скользят по рукаву куртки с противным звуком рвущейся ткани. Сердце колотилось где-то в горле. Не по гайду, Илюха. Совсем не по гайду.

Моя спина упёрлась в ствол. Отступать некуда. Тварь развернулась для нового рывка. И тут моя рука нащупала на земле не сук, а камень. Приличный булыжник, размером с грейпфрут, полный острых граней.

В барах дерёшься редко. Но если дерёшься — то до конца и с тем, что есть под рукой. Бутылка, стул, пепельница. Принцип тот же.

Я не стал целиться. Я, собрав остатки сил, рванулся навстречу , с низким криком, больше от злости, чем от храбрости. Неожиданный манёвр сбил зверя с толку. Он замер на долю секунды. Этого хватило.

Камень со всей дури пришёлся ему по загривку. Раздался неприятный хруст. Тварь взвыла уже не яростно, а жалобно, и рухнула на бок, дёргаясь. Я не стал ждать. Поднял камень и опустил ещё раз. И ещё. Пока тело подо мной не перестало дёргаться.

Дышал я так, будто пробежал марафон. Руки дрожали. На камне и на куртке было липкое, тёплое месиво. Запах крови перебил все лесные ароматы. Меня скрутило на корточках от спазма в животе, но рвать было нечем.

Когда я поднял голову, эльфы стояли в паре метров, луки всё ещё наготове, но уже опущенные. Их лица выражали сложную гамму чувств: отвращение, лёгкое уважение и стойкое недоверие.

— Он убил болотного рыскуна… голыми руками, — произнёс младший, не скрывая изумления. — Удачей и дикостью, — буркнул старший. — Удача кончится. Дикость — останется. Он опасен.

Я медленно встал, вытирая испачканные руки о мох. Теперь уже не пытался улыбаться. — Спасибо, — хрипло сказал я. — За помощь. Стрелой.

Старший эльф молча кивнул на убитого зверя. — Мясо рыскуна ядовито. Шкуру можно снять, но она дурно пахнет. Клыки иногда берут алхимики. Твоя добыча.

Он сделал это заявление так, будто выдавал ценный совет. А потом, без лишних слов, они развернулись и скрылись между деревьями так же бесшумно, как и появились. Видимо, разобрались: не бандит, не шпион, а просто какой-то дикий, вонючий и опасный идиот. Пусть сам выкручивается.

Я остался один. С трупом. С диким лесом вокруг. С полным отсутствием плана.

«Ладно. Гайд. С чего начинается любой гайд по выживанию?»

Я сел на ствол, трясущимися руками достал из внутреннего кармана куртки пачку сигарет и зажигалку. Чудом не сломались. Первая затяжка прогнала дрожь, хотя вкус казался неестественным на фоне лесной свежести. Нужно было думать.

Пункт первый: укрытие. В бараке или пещере. Осмотреться негде. Лес. Река. Пункт второй: вода. С ней вроде порядок. Пункт третий: еда. Я посмотрел на «рыскуна». Эльф сказал — ядовито. Рисковать не хотелось. В голове поплыли обрывки знаний по WoW: «Мясо болотного… нет, не то. Кабанятина… где тут кабаны?» Пункт четвёртый: огонь. Зажигалка есть. Это радовало. Пункт пятый: оружие. Камень в крови. Больше ничего.

Гайд не работал. Потому что в гайдах не писали, что делать, если ты физически здесь, пахнешь кровью и страхом, и каждый звук заставляет вздрагивать.

Я затушил окурок о сапог, спрятал бычок в карман (старая привычка) и встал. Первым делом — отойти от этого места. Запах крови привлечёт других тварей. Надо было вспомнить, куда пошли эльфы. «В Гавань». Значит, где-то там цивилизация. Или её подобие.

Я пошёл вдоль реки, против течения, как подсказывала какая-то смутная логика: вниз по течению — к морю, вверх — к истоку, к горам, где часто селятся. Шёл осторожно, прислушиваясь. Лес больше не казался красивым. Он казался полным глаз.

Через пару часов ходьбы (часов у меня не было, солнце плыло по небу, отмечая время) я нашёл кое-что полезное. Вернее, это кое-что нашло меня.

Сначала я услышал повизгивание и возню. Потом, спрятавшись за деревом, увидел их. Небольшие, в полтора метра ростом, гуманоидные фигурки в грязных, сшитых из всего подряд отрепьях. Длинные руки, длинные носы, торчащие уши. Они копошились вокруг останков какого-то оленя, громко ссорясь и тыкая друг друга острыми палками с насаженными каменными наконечниками.

«Кобольды, — безошибочно определил я. — Самые что ни на есть, классические. Воришки. Слабая мобня. На десятом уровне фармишь пачками.»

Я был не десятого уровня. Я был первого. Без статов, без скиллов, в одной футболке. И у них были копья. И их было трое.

Но у меня было дикое преимущество городского жителя: я видел, как они дерутся. Это была не слаженная атака, а пьяная драка у помойки. Они толкались, отбирали друг у друга куски мяса, совершенно не следя за окружением.

А ещё у меня был голод, который начинал скручивать желудок, и злость на весь этот мир, на эльфов, на рыскуна, на тот чёртов люк.

Я не стал придумывать тактику. Я вспомнил принцип любой барной потасовки: бей первым, бей неожиданно и бей самого шумного.

Подняв с земли увесистую суковатую дубину (наконец-то!), я, не крича, просто рванул из-за укрытия. Они заметили меня, только когда я был в трёх метрах. Их визг слился в один пронзительный вой.

Первый удар дубиной пришёлся по спине ближайшего кобольда, который как раз тянул кусок мяса. Тот с хрустом сложился. Я не стал добивать — вырвал у него из ослабевших пальцев копьё. Оно было лёгким, кривым, но остриё было острым.

Второй кобольд, более сообразительный, ткнул в меня своим копьём. Я отбил удар древком своего, чувствуя, как дерево трещит. Болело плечо. Не как в игре. Реально больно. Я пнул его ногой в колено, он завизжал и упал. Третий уже разворачивался бежать.

«Нет уж, дружок. Не по гайду.»

Я швырнул копьё. Оно не полетело грациозно, как дротик. Оно перевернулось в воздухе и ударило беглеца древком по затылку. Того хватило. Он грохнулся.

Всё кончилось так же быстро, как и началось. Я стоял, опираясь на дубину, пытаясь отдышаться. Передо мной лежали три ошалевших кобольда. Они не были убиты. Они были избиты, напуганы и совершенно не понимали, что произошло.

Я посмотрел на их рваную одежду. На примитивные копья. На куски мяса у разорённого оленя.

И тут меня осенило. Гайды врали. Здесь нельзя было «поднять» добычу. Её нужно было взять . Силой, хитростью, наглостью.

— Встать! — рявкнул я хриплым голосом, тыча дубиной в их сторону.

Они заёрзали, поднимаясь, смотря на меня полными страха глазами.

— Всё снять! — я сделал выразительный жест руками, показывая на их одежду и оружие. — Всё! Поняли? Быстро!

Они поняли. Через минуту передо мной лежала небольшая кучка тряпья, два относительно целых копья, какая-то самодельная сумка из кожи и, самое главное, большой, закопчённый кусок оленины, который они уже успели отрезать.

Я кивнул, отступил на шаг. — А теперь — валите! И если увижу опять — будет хуже!

Они не заставили повторять. С визгом помчались в чащу, оставив меня с моей первой, настоящей добычей.

Я поднял сумку, заткнул за пояс одно копьё, другое взял в руку. Мясо засунул в сумку. Обноски кобольдов пахли отвратительно, но это была грубая, прочная ткань и мех. Лучше, чем порванная куртка.

Сел на землю, снова достал сигарету. Руки всё ещё дрожали, но теперь уже не только от страха. От адреналина. От странного, дикого чувства победы. Я выжил. Не по гайду. Не по правилам этой, чёрт побери, вселенной. А по своим. По барменским. Ударил первым, нагло наврал и забрал своё.

«Ну что ж, — подумал я, затягиваясь и глядя на копьё в своей руке. — Добро пожаловать в Элвинн, Илюха. Твой челлендж только начался. И гайдов к нему — нет.»

Глава 3: Диалоги с сапожником, или Почему все такие серьёзные?

Дорогу к Ночной Гавани я нашёл по запаху. Сначала это была просто тропа, протоптанная в траве. Потом она стала шире, появились следы телег. И наконец, в воздухе, кроме хвои и сырости, повисли другие нотки: дым костров, рыбья чешуя, прелое сено и нечистоты. Знакомый, в общем-то, букет. Городской, только без бензиновой основы.

Сама Гавань оказалась не величественным эльфийским поселением из артов, а довольно унылым, обнесённым частоколом посёлком у слияния реки и какого-то морского залива. Дома были срублены из тёмного дерева, крыши покрыты дранкой или камышом. Узкие, грязные улочки спускались к воде, где качались на волнах несколько рыбацких лодок и один более крупный корабль с потрёпанными парусами. Люди — в основном люди, изредка мелькали эльфы, но какие-то… замызганные, невзрачные — суетились, таская тюки, чиня сети, переругиваясь на том же языке, который я с горем пополам начинал понимать. Никакой магии в воздухе, никакой феерии. Суровая, бытовая проза.

Меня заметили сразу. Взгляды цеплялись, как крючки: на мою рваную куртку поверх грязной рубахи кобольда, на джинсы, заправленные в самодельные обмотки из тряпок, на копьё в руке и сумку через плечо. Я видел в этих взглядах то же самое, что у эльфов-охотников: настороженность, недоверие, готовность в любой момент схватиться за топор, висевший у каждого второго на поясе.

«Добро пожаловать в цивилизацию, чувак, — ехидно заметил я сам себе. — Теперь главное — не накосячить.»

Мне нужно было три вещи: информация, еда (то мясо воняло уже конкретно) и, желательно, какая-никакая работа. Барменский опыт подсказывал: лучший источник всего этого — местная таверна. Но зайти туда, не имея ни монеты в кармане, было самоубийственно. Сначала нужно было что-то продать или обменять.

Я решил начать с самого логичного: кобольдью амуницию и шкуру. Нашёл мастерскую без особого труда — по стойкому запаху дубильных веществ и гниющей органики. Небольшая хижина с навесом, под которым на кольях висели куски кожи, а у входа сидел мужчина лет пятидесяти, коренастый, с руками, толщиной с мои ноги, покрытыми шрамами и коричневыми пятнами. Он что-то яростно скоблил с огромного куска шкуры, ворча себе под нос.

Я подошёл, стараясь выглядеть максимально безобидно. — Доброго дня. Хозяин?

Мужчина поднял голову. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, оценивающе скользнули по мне с ног до головы. Взгляд задержался на копье. — Я кожевенник, — ответил он хрипло, не предлагая ни сесть, ни назваться. — Что надо?

— Есть кое-какой товар на обмен, — я скинул сумку с плеча и вытащил оттуда те самые рваные обноски кобольдов, их сумку и каменный наконечник от копья. — Может, пригодится.

Кожевник протянул руку, взял тряпьё, помял в пальцах, понюхал и бросил обратно в сумку с таким видом, будто трогал падаль. — Мусор. Вонючий мусор. Кожа гнилая, дубить бесполезно. На тряпки не пойдёт. — Он ткнул пальцем в каменный наконечник. — И это выбрось. Никто такие не покупает. Железо есть у всех.

Я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Но вспомнил золотое правило сервиса: клиент всегда прав, даже если он мудак. Надо продать себя, а не товар. — Понимаю, качество не айс, — сказал я, пытаясь вставить в голос лёгкую, братскую нотку. — Сам, можно сказать, с бою взял. Трое таких, знаете ли, мелких и вонючих, попытались моё законное мясо отжать. Пришлось… провести воспитательную беседу.

Я хитро подмигнул, ожидая хотя бы тени понимающего кивка, мужской солидарности. Кожевник уставился на меня, будто я заговорил на языке демонов. — Ты… ты убил кобольдов? — спросил он без тени одобрения, с какой-то даже брезгливостью. — Ну, не совсем убил… — попытался смягчить я. — Скорее, убедил в неправильности их жизненной позиции. Разбежались.

— И забрал их одежду. Как падальщик. — Как трофей! — поправил я, уже теряя терпение. — Сувенир, так сказать. А мясо себе оставил. Оленину. Жирненькая такая…

— Ты грабитель, — кожевник откинулся на своей табуретке, скрестив руки на груди. Его лицо стало каменным. — И хвастун. Кто идёт на трёх кобольдов в одиночку? Только дурак или вор, которому нечего терять. У тебя вид и того, и другого.

Вот тут меня уже конкретно дёрнуло. Я привык, что мой юмор, моя подача работают. А этот тип смотрел на меня, как на говно на подошве. — Эй, друг, давай без ярлыков, — голос мой стал холоднее. — Предлагаю честный обмен. Не нравится товар — скажи, что нужно. Может, работу какую есть? Я руки приложить могу. Опыт… разнообразный.

Кожевник усмехнулся, но это была не весёлая усмешка. — Работу? Тебе? — Он окинул меня очередным уничижительным взглядом. — Видел бы ты себя. Пахнешь кровью, дымом и бедой. Глаза бегают, как у вора на рынке. Говоришь… странно. Словно смеёшься над всем, даже не понимая над чем. Таких, как ты, здесь не любят. И не доверяют.

Каждая его фраза била точно в цель. Я и правда чувствовал себя чужим. И пытался прикрыть это шутками. И это не работало. Совсем. — Может, просто у вас тут с чувством юмора туго? — сорвалось у меня. — Все такие серьёзные, будто жизнь кончилась. А она, между прочим, только началась. И в ней есть место и для хорошего стейка, и для крепкого напитка, и чтобы посмеяться иногда, чёрт возьми!

Я сказал это с привычной барной горячностью, с той самой ухмылкой, что обычно разряжала обстановку. Кожевник встал. Медленно. Его фигура, невысокая, но широкая, вдруг показалась очень массивной. — Смеяться? — прошипел он. — Над чем смеяться? Над тем, что зима будет голодной? Над тем, что из леса могут прийти тролли? Над тем, что в прошлом месяце сына соседа унесла гарпия? Ты, пришлый, с твоей дьявольской болтовнёй и пустыми глазами… Ты не смешной. Ты опасный. Потому что тебе здесь нечего терять. А у нас — есть. Убирайся. Пока цел.

Он не закричал. Он сказал это тихо, но с такой леденящей убеждённостью, что у меня по спине пробежали мурашки. Это была не угроза. Это был приговор.

Я молча поднял свою сумку с «мусором», взвалил на плечо. Смотрел на этого человека, на его заскорузлые, трудолюбивые руки, на его мир, который он так яростно защищал от всего странного и непонятного. И понял, что мои шутки, моя ирония, весь мой привычный арсенал — здесь бесполезен. Хуже того — он враждебен.