Ну вот и еще один день прожит. Много времени провел я за письменным столом, но все переписывал одно и то же. Медленно двигается у меня одна сцена... В половине шестого пошел я в Союз на заседание правления. Шел своей любимой дорогой — через Михайловский сад, Летний сад и набережные. В Михайловском сторожиха с красной повязкой на рукаве сгребала граблями сено. Потом вдруг прекратила работать и давай свистеть в свисток. Сначала я не понял зачем. Потом догадался — на противоположном конце сада, возле самого музея, ребята воровали с клумбы цветы. Небо было покрыто облаками. Свет приглушенный, но зелень еще яркая, желтых листьев почти не видно. Сторожиха у Мойки, ребята у музея, деревья глядят сурово, облака стоят в небе, не двигаются. В Летнем саду удивило меня новое ощущение. Я шел не по главной аллее, где статуи, а по большой, пустынной, которая идет от середины пруда. И вдруг почувствовал себя посреди ровного строя деревьев. Это очень приблизительно передает очень ясное и точное чувство. Сплошная масса листьев справа и слева, а я двигаюсь посередине. Ну вот. И по набережной я шел с жадным вниманием к воде, к домам, к асфальту. И ощущение себя частью какой-то стройной конструкции не исчезало. Приблизительно так. Вот я поднялся на мост через Фонтанку и почувствовал, как изменилось мое соотношение с водой, домами, катером на Неве. Спустился на набережную — и опять все изменилось. Чувство приятное. В Союзе заседало правление. Разбирали пьесы Никитина и Козакова с Мариенгофом[17]. Доклад делал Янковский. Пьеса Никитина ужасна. Козакова с Мариенгофом хоть профессиональна. Я дремал. Но потом Прокофьев заставил меня выступить, что я и сделал в высшей степени бестолково.