Кончается и эта тетрадь. Впервые в жизни удалось мне так долго писать, не пропуская ни дня. И записи о детстве продвинул дальше, чем надеялся робко, и вспомнить и высказать тоже удалось больше, чем я мечтал. Так мне кажется по ощущению и воспоминанию — я ни разу еще не перечитал целиком то, что было написано. Сам не знаю почему. Боюсь, что не понравится? Нет, кажется, дело не в этом. Во всяком случае, для того чтобы перечитать написанное, нужно сделать некоторое усилие над собой, а я этого терпеть не могу, к сожалению. Кажется, дело в том, что я назвал и записал то, в чем и себе самому признавался с трудом. А впрочем, не в этом дело. Во всяком случае, вспоминая то, что я посмел рассказать, я чувствую, что был правдив, насколько позволил мне мой деликатный дух. Правдив до моего предела. Если что-то не высказано, значит и не осознано. Ну и довольно об этом. За это время пережито много, очень много, чему я рад. Я так охотно, как любил говорить Маршак, поворачиваю в конюшню, что мне полезно было побегать. Обидно, что не придется мне писать о последнем месяце моей жизни лет через сорок. Тогда у меня хватило бы духу рассказать о себе подробно и даже точно. Впрочем, сейчас все входит в колею, отчего я испытываю некоторое огорчение. Страдания этого месяца были поэтическими и тем не менее вполне действительными. Московские мои поездки описаны. За это время удалось мне довести более или менее до конца пьесу «Василиса Работница». Что из нее вышло, не знаю. Живу, как всегда последние дни, с жадностью. Лето жаркое, и, когда я выхожу из дому, испытываю тот же самый нисколько не изменившийся, разве окрепший восторг, что испытывал в детстве. Начал переписывать на машинке детские воспоминания.