До трех писал, а в три пошел к морю. Дойдя до спуска, сразу увидел, что внизу совершается нечто значительное. Небо на западе снова очистилось, выглянуло солнце, противоположный берег просветлел, но море было еще чернее обычного. Белые гребни мчались наискось, справа налево и светились. Подойдя ближе, я увидел, что разыгралась настоящая буря. Ледяной вал снова вырос на берегу, и над ним взвивались брызги. Спустившись к самому валу, я увидел, что он вовсе не похож на те, что я наблюдал до сих пор. Он тянулся вдоль воды, местами подымаясь до двух метров, круто обрываясь в сторону моря. И он был глубоко изрезан. Прибой выбил в нем узкие проливы, иной раз ведущие в глубокие озера, похожие на кратеры вулканов, иной раз взвивающиеся среди льда, иной раз пересекающие вал насквозь. В озерах-кратерах тяжелая вода, месиво из ледяных обломков, вскипала до краев, как лава, и переливалась временами через край. А в слепых заливах белые фонтаны взвивались да взвивались, перехлестывали через вал и со звоном падали на песок. Вот меня задела такая рассыпающаяся струя льда, а пальто осталось сухим. В ней было больше битого льда, чем воды. Солнце стояло так низко над морем, что я, рассуждая по-летнему, остановился, думая увидеть, как скроется оно в волнах. Но солнце катилось да катилось все вправо да вправо. Оно коснулось воды левее маяка. Когда оно скрылось до половины, маяк чернел на самой его середине. А когда оно утонуло в воде, маяк оказался уже левее его — вот как, не снизу вверх, а слева направо уходило зимнее солнце в море. Я давно не видел солнца и радовался, что я вижу свою тень, что тени веток бегают по стволам деревьев, что зелень елок резко выступила в голом лесу. А море все ревело. Поднявшись наверх, я удивился тишине вокруг. Вечером снова писал. Выходил побродить. Небо чистое, в звездах. Ветер. Подморозило. Скользко так, что приходится следить за каждым своим шагом. Переделываю либретто для Ленфильма[52].