(Комарово. 9 мая 1956 г.)

Дорогой Григорий Михайлович!

Я, почему-то, ждал от Вас письма как раз в тот день, когда оно пришло. Точнее — я был уверен, что до майских праздников у Вас времени писать не будет. Мой синематограф не даст.

С Вашим отъездом жизнь резко изменилась. Исчезла возможность прийти на студию. Исчезла иллюзия некоторого участия в картине. Приходится сидеть и писать, что гораздо хлопотливее.

Мы в Комарово. Здесь холодновато. Только сегодня — девять градусов. А вчера было три. Ужасно хочется на юг. Но Дембо, кажется, прав. Даже переезд в Комарово, то есть ничтожная перемена климата, — и та сказалась. Появились те самые явления, которых не было с тех пор, как я встал. И меня уложили на три дня. Не боль — подобие боли. Но в прошлом году дело началось с того же. Простите, что жалуюсь. Наше дело стариковское.

У меня прошла премьера в Комедии[223]. Вполне благополучно. Подробности — лично. Писать о них лень.

Теперь о делах. Только вчера получил я наконец открытку от Дмитрия Дмитриевича. Подлинник сохраняю как автограф. Выписываю ее целиком: «Дорогой Евгений Львович! Я не понял Вашего письма. Я Вас очень люблю и желаю Вам всегда всего лучшего, чего можно пожелать. Очень люблю Григория Михайловича. И ужасно боюсь, что вы оба на меня сердитесь. Я очень себя сейчас плохо чувствую. У меня упадок сил и полная неспособность к работе. Не сердитесь на меня, но, по-видимому, я не смогу написать музыку к «Дон Кихоту».

Крепко жму руку. Д. Шостакович.

Сейчас я в Ленинграде (Европейская гостиница, № 28). Много раз звонил Вам, но телефон не отвечал. Д. Ш.».

Получив открытку, я немедленно позвонил по 28 номеру, но Дмитрия Дмитриевича не застал. Он уже уехал. Тогда я написал ему, сообщив, что Вы в Ялте, и послав Ваш адрес.

Все это очень грустно. Он отлично понял мое письмо, но не хочется ему вступать в объяснения. Почерк на открытке такой, что половина ее убедительности пропадает при перепечатке. Несомненно, он ужасно себя чувствует. Неизвестно только, длительное это состояние или он придет в себя месяца через два.

Он не написал «решительно отказываюсь», а «по-видимому, не смогу». Может быть, набраться жестокости и сообщить ему крайний срок?

Ваше письмо пользуется обычным успехом в кругу моих друзей и близких. Описание Феодосии («...и все это одной смекалкой» и так далее) произвело фурор.

Пишите хоть по воскресеньям.

Юрий Павлович, пользуясь счастливым выражением Макогоненко, «получил книжечку»[224]. Или это совершилось еще при Вас? Все прошло гладко, единогласно и так далее. Больше новостей не имею.

Привет Валентине Георгиевне и Саше. Ужасно, ужасно хочется на юг.

9/V [19]56 г.

Ваш Е. Шварц.