Сегодня я пошел в центральную базу туристов[43], или на центральную станцию, забыл точное ее название. Час дня, как во вторник, когда я начал свои попытки писать с натуры. Но погода дождливая. Невский проспект кажется теперь деловым. Спешат синие, красные, голубые плащи и темные произведения Ленинградодежды. Улица Плеханова. Барклай-де-Толли. От погоды и тоски мне памятник кажется безобразным. Слишком много тут отяжелевшего, пожилого человека. Никакая бронза, никакой постамент не сделают живот, затянутый в мундир, торжественным. Вот отчего так охотно ставят вместо фигуры в рост — бюсты или аллегорические нагие группы в драпировках, а не в штанах и сапогах. Вспоминаю, что в своих воспоминаниях Мертваго сказал о Барклай-де-Толли, что тот был умен, честен, талантлив, но характером походил скорее на вдову министра, чем на министра, да еще военного. Помню, как обрадовала меня эта шутка, единственная во всей строгой книжке, и как понравился мне сам тихий и деликатный министр среди солдафонов. Но вот трамвай пришел все-таки, и я доехал до улицы Плеханова. В доме шестьдесят помещается вышеупомянутое учреждение. Во вторник я был там в первый раз вместе с Кошеверовой и Тамарой Жежеленко. Для сценария о детях-туристах, который я собираюсь писать, устроена была встреча с директором детской туристской станции и с директорами баз, приехавшими в Ленинград на слет или в гости — я не выяснял. Я узнал необыкновенно много интересного. Слишком много. Всегда, когда касаешься настоящего материала, то все благодаря подлинности своей кажется одинаково полноценным. Сегодня я попросил сотрудниц станции дать мне дневники и стенные газеты. Экспедиция на плотах по реке Оредеж показалась мне самой подходящей для фона будущего сценария. Я прочел пять их стенгазет, дающих полный отчет о поездке. Написаны они толково и, как подобает отчету, — отчетливо. Просидел там почти весь день. Записал все.