Наташа не может доесть эскимо и швыряет его на дорогу. И сколько раз потом в эвакуации вспоминает она с удивлением: «Как это я могла выбросить эскимо?» И в самом деле — лет через пять-шесть перестало оно казаться чудом, воспоминанием. Тоска, тоска! Так, вероятно, чувствуют себя только что пойманные рыбы. Меня давно занимало — что чувствуют карпы за окном, в аквариуме, в рыбном магазине на углу Троицкой. Мир вдруг страшно изменился. Какая-то новая вода, что-то загораживает тебе дорогу, поплывешь — и стоп. И кто-то все двигается мимо. И то одного, то другого соседа берут сачком. Для всего этого нет у карпа ни понятий, ни слов. Стоит он против стекла дурак дураком. Но, несмотря на это, в тоске. Я, вероятно, понимал больше, чем карп. Но чувствовал, что многого не понимаю. Одно было ясно — все прежнее исчезло. Тоска, тоска, душевная боль. Мы собрали самое необходимое. Кошки наши, которых всегда так трудно было загнать домой, явились на террасу, легли спать. Уложили и их в корзину и поехали в Ленинград. Всеобщее веселое, даже праздничное оживление в вагоне. Мигают на наши узлы: «Бегут!» Играет баян. Поет хором весь вагон. Особая радость: «Все будет иначе. Раз катастрофа, значит будет легче, сбруя снята». А я с ужасом и тоской думаю о том, какое количество этих людей обречено на гибель. В город приехали мы до такой степени ошеломленными и усталыми, что легли спать, не слушая сирен и отдаленного грохота зениток. И начались тоскливые, ясные, жаркие дни. Лето будто только войны и дожидалось. Окна оставались открытыми на ночь, иначе не уснуть, и в шесть утра будило радио — речи и марши, марши и речи. Какая-то часть расквартированная была внизу. Техническая. Из людей пожилых. Они еще не получили обмундирование, не несли никаких обязанностей и с утра до вечера играли в домино. Стуча изо всех сил. У меня началась нервная экзема на руках и ногах.