Хозяева наши на рыбалке поймали баркас, занесенный бурей, и притащили домой. Точнее, сын хозяина, и брат, и их товарищи. Хозяин, худенький, молчаливый, только головой качал. А те, возле баркаса, будто опьяненные, будто мальчишки после удачного похода на чужой сад, все возились со своей добычей, конопатили, перекрашивали. И заливался жалобным лаем великолепный сеттер-лаверак, которого держали в пристройке, за проволочной сеткой, как курицу. Изнемогая от здоровья, молодости, рослый, стройный, он то дышал тяжело, свесив на диво красный язык, то жаловался во весь голос. Пес был жертвой человеческого безумия. Хозяин наш любил охоту, а жена его ревновала к охоте и к собаке и не позволяла хозяину лишний раз подойти к проволочной сетке, где изнемогал от избытка сил несчастный сеттер. Хозяйкой низа, где мы жили, по существу была Мария Львовна, жившая в пристройке. Хозяин — отец молодого слесаря и рыболова — владел только мезонином. Точнее, владела его жена. Все три сестры, которых я видел, — на самом деле, кажется, их было больше — отличались могучим сложением, и сильные страсти потрясали их. Мария Львовна казалась самой спокойной. Городская сестра — самой отчаянной. У нее вышли какие-то неприятности — она заведовала магазином, — с тех пор стала она запивать. Она появилась всего один раз, сопровождаемая рослым гражданином в пиджаке, с курчавыми волосами и почти без лба. Принимали их у Марии Львовны в пристроечке, стараясь спрятать от нас, боясь, что гостья напьется. И она на самом деле через некоторое время уже шагала вдоль пристроек, что-то выкрикивая, и за нею шел ее спутник, держась преувеличенно прямо, стараясь уговорить ее, об этом можно было судить по жестам его, показательно спокойным. Средняя сестра, владелица мезонина, рассказала как-то о силе своих чувств. Отец ее, регент, на спевке, за то, что она сфальшивила, шутя, стукнул ее легонько по голове смычком. И она, к ужасу отца, потеряла сознание. Она страстно, свирепо, беспокойно и требовательно любила мужа.