(Гагра, 6 октября 1938)

Дорогой Николай Павлович!

Отдохнувши и подкрепивши себя морскими купаниями, а также солнечными ваннами, я с глубочайшим удивлением убедился в том, что пьеса «Наше гостеприимство» далеко не так плоха, как Вам казалось в день моего отъезда на юг. Более того — она такова, как была в день 7 сентября, в день ее читки на труппе. В этом я убедился сегодня 6 сентября[131], когда перечитал ее внимательно от начала до конца. Прочтя это, Вы подумаете: «Этот сукин сын не собирается переделывать или, как говорится, дорабатывать, пьесу. Вот сволочь! Но впрочем это хорошо. Значит ее можно будет не ставить».

На эти Ваши мысли я отвечаю следующее. Пьесу я дорабатываю, переворачиваю, дописываю и улучшаю. Но мне грустно, что я в нее верю, а Вы не очень.

И виною этому — я сам. Я сам заразил Вас в Москве упадническими настроениями, в чем раскаиваюсь. Этому помог и художник Мышкин[132], о разговоре с которым я вспоминаю, как о не слишком хорошем сне.

Теперь о детских пьесах.

Это не от привычки к детским пьесам я заставляю героев говорить несколько наивно. Это — результат уверенности моей в том, что люди так и говорят. Это первое. Второе — это страх перед литературой. Как говорят Ваши лягушатки[133], де ля мюзик аван ту шоз[134], а все остальное литература.

Некоторая поэтичность, отмеченная Фальковским[135], и «моцартианская легкость», замеченная Бурлаченкой[136], — все это от того, что литература была вытравлена в лучших местах пьесы. Так что, поверьте мне, дело тут не в детских пьесах и не в наивности. Вся беда в том, что кое-что имеющееся уже в пьесе недостаточно было очищено от литературы. Вот когда все будет чисто, наивно и ясно — тогда пьеса будет готова.

Есть ошибки и в постройке пьесы, кое-что не готово, переделывать ее следует, кое-что из указаний Фальковского безусловно верно. Но, дорогой Николай Павлович, обточена и отделана в духе Млечина[137] она не будет. Это будет наивная пьеса. Таковы свойства моего организма, и к ним придется приучить критиков.

Между тем ситуация пьесы, если говорить совершенно серьезно, совершенно реалистична. Если даже подходить к ней с суровой и аскетичной оценкой художника Мышкина — то сегодняшняя жизнь именно такова. Вот гуляли, болтали и вдруг... Драматургия, как всегда, отстает от жизни. Драматурги пишут сугубо условные, комнатные пьесы. А правда, истинный реализм за пределами комнаты. (Даже если герои сидят в комнате, как в «Опасном «повороте»[138]).

Вот такие дела, дорогой Николай Павлович!

Не скрою от Вас, что по дороге сюда я думал, что пьесы для взрослых я писать не буду, что я займусь сборником сказок и так далее и тому подобное. Думал о Зоне[139].

Сборником сказок я, конечно, займусь. Но предварительно закончу (неразборчиво). И думаю я сейчас о Вас.

Я очень рад был бы, Николай Павлович, получить от Вас длинное и подробное письмо. Что нового в Театре? (как видите, я его пишу с большой буквы)[140]. (...)

Передайте Якову Александровичу[141], о котором я сохранил наилучшие воспоминания, что пьеса будет. А если не будет, то новая будет.

Екатерина Ивановна шлет привет Вам и Елене Владимировне. Мой адрес: Гагра, до востребования.

Ваш Е. Шварц.