И все это как бы под водой, на дне озера, открывшегося между скалами и башнями. Когда исчезают облака, я вижу новую живую линию, имеющую свое содержание, свой неопределимый смысл, как линия далеких снеговых вершин, привычная с детства, которую видел я несколько часов назад, подъезжая к Адлеру. Эта новая линия, открывающаяся с воздуха, как линия берега, — граница леса. Стоит дерево, кроной похожее на дуб, стоит посреди поля, а за ним на расстоянии, словно отмеренном так, что связь с одиноким дубом не теряется, открывается изрезанная граница лесного массива. Вот крошечное круглое озеро посреди поляны. Подходя к нему по земле, ты заметил бы, что на берегах его нога тонет в грязи. А сверху ты видишь по цвету земли, что она пропиталась влагой вокруг водоема, именно эти слова приходят в голову и принимают новый смысл, наполняются живым содержанием. Лесной массив, изрезанная линия берегов, водоем — все это видел я своими собственными глазами сегодня. И снова чудится мне, что гофрированные крылья самолета — дорога, по которой мчится наша машина. В Москве нам сообщают, что в Ленинград мы полетим завтра в 8 утра. В 1946 году еще не был оборудован пассажирский ночной аэродром у нас. И мы едем к Полине, устраиваемся на ночлег. Установившаяся сочинская жизнь 1946 года ушла в прошлое. Я иду на Никольскую, в бывшую аптеку Феррейна, звоню Фрезу[123], узнаю, что «Первая ступень» — так назывался первый вариант «Первоклассницы» — не утвержден в свете последних решений об искусстве. Фрез приезжает поговорить со мной, худой, смуглый, стройный, больше похожий на бедуина, чем на еврея. Как подобает кинорежиссеру, бодр и весел. Но в глазах выражение растерянное. Он в смятении, как мы все. И я предлагаю забыть сценарий «Первая ступень», а подумать о новом, назвав его просто «Первоклассница». На чем мы и расстаемся, с полной уверенностью, что у нас ничего из этого не выйдет. В шесть часов мы на пустой еще площади Революции садимся в автобус.