Увидел сегодняшний номер газеты на стуле, возле. И я принялся, как школьник, читать газету, вместо того чтобы писать. Леночка вышла из комнаты, и я, вздрогнув, спрятал газету, как школьник, бросился выполнять урок. Леночка весело, а вместе как бы с сожалением смеялась. И я смеялся и ужасался. Ведь мне в октябре, через два месяца должно было исполниться пятьдесят лет. А я был вон какой. Всё задевало меня, и я легко слушался, и пьесы мои все не шли, хотя их и любили хвалить друзья при случае. К морю мы шли через сад дачи, где жил Акимов. Огорожена она была развалинами дореволюционной решетки, утонувшей в зарослях ажины. Самые разрушенные части изгороди укреплены были колючей проволокой. Вот тут-то мы и продирались между ажиной, наступая на проволоку. Узенькая тропинка, почти отвесно падающая вниз, заставляла то скользить, то бежать между разбитыми бетонными глыбами (берег тут был укреплен некогда) вниз, к морю, где большие бетонные кубы то скрывались, то выглядывали из воды — море их то закрывало, то показывало. Нагромождение природных камней и бетонных глыб, узенькая полоска берега, шум прибоя. Перед репетицией или перед обедом здесь всегда можно было застать наших актеров. Филиппов, длиннолицый, сиповатый, куда более умный и начитанный, чем можно предположить, но полный нигилист, лежит, бывало, на солнышке, и уже по одному тому, как он спустил трусы и задрал ноги, видно, что ни во что на свете он не верит. Ольга Львовна, помреж, чернявая, до невозможности тощая, никак не заполняя свой черный купальный костюм, спотыкаясь и оступаясь — такое здесь дно, выбирается на берег. И Филиппов сипит лениво: «Эй, Ольга, формы в море обронила». Иной раз показывается тут Савостьянов[118], крупный, преувеличенно хорошо сложенный. Плечи широкие, грудная клетка великолепная. Но все декоративно. Не мышцы это, а больно много мякоти. И улыбается он декоративно приветливо. Как все молчаливые люди, кажется значительным. Таинственно молчит на обсуждениях пьес. За столько лет не сказал ни одной глупости. Но и умного слова мы от него не слыхали. Любит вышивать не то по канве, не то по атласу. Он не валяется, как Филиппов, а стоит на солнце. Молча. Но здесь он, повторяю, только показывается. Обычно он совершает воздушно-морские лечебные укрепляющие процедуры на медицинском пляже. Бывает здесь Суханов[119], едва ли не самый любопытный человек в труппе. Скрытен. Как многие сильные люди, органически не может похвалить, когда хвалят все, и заступается, когда все ругают. Это последнее, по суровости характера, случается с ним реже. Молчит, когда все ругают. Если высказывается по превратностям характера, то часто говорит умно и во всяком случае интересно. Кто-то говорил мне, что перенес он тяжелое детство. Попал в руки каких-то хулиганов из их двора, которые издевались над ним. Как? Не знаю. Рассказывал кто-то из актрис. Он о себе молчит. Не так декоративно, как Савостьянов. Этот молчит о себе, как иные рассказывают. Особенно когда он молча, с сеткой на голове усаживается вышивать гладью. Нет, Суханов молчал о себе как молодой человек нашего времени и продолжает молчать и в наши дни, дожив до средних лет. Актер Суханов отличный. Человек суровый. И все-таки наши администраторы вечно обижают его, чувствуя, что он из самолюбия и брезгливости не станет с ними связываться. И комнаты ему дадут похуже, и с пропиской в Москве во время гастролей наших он возился самолично, когда мы все уже были прописаны в гостинице «Москва». Ему почему-то устроили комнату в какой-то частной квартире далеко от театра. И когда мы вернулись в Ленинград, ему устроили прежнюю квартиру, ту, в которой родился и вырос, чего ему очень не хотелось. И он просил подыскать ему что-нибудь другое, но из брезгливости не настаивал. Впервые тут услышал я от него некоторое как бы подтверждение слухов, что детство у него было тяжелое. Он сказал, что боится и ненавидит и двор свой, и квартиру. Из-за детских воспоминаний. Или не он?