Трудно писать о новой жизни. Вступила масса людей. А окрашена эта новая жизнь одинаково. И если описывать новых людей, то получится пестро. А жизнь установилась серая. Прежде всего стоящая над всем и за всем война, чувство смерти, закрывала свет. И жили мы впроголодь. В театральной столовой вывешивалось ежедневно одно и то же меню: «I — суп из костей, II — кровяные котлеты». Иногда на второе давали завариху — это было еще хуже, чем кровяные котлеты, — заваренная кипятком мука, кисель не кисель, каша не каша, нечто похожее на весь вятский быт. Мучительно было отсутствие табака. Чего мы только не курили за это время. Вплоть до соломы с малиновыми веточками. Однажды я обменял ночную рубашку на спичечную коробку махорки. Такова была мера на рынке — спичечная коробка. Кроме большого рынка, существовал маленький. Носил он название Пупыревка. Там и продавали табак коробочками. От нас до Пупыревки было минут пять ходу вниз по улице Карла Маркса. Ряды под навесом. Всего два, друг против друга, как улица. За левым рядом — площадь, где стоят возы торговцев. Низкорослые лошадки со взъерошенной от мороза заиндевевшей шерстью. На спинах их нахохлившиеся вороны сидят, греют лапки, на что кони не обращают ни малейшего внимания. На бесконечном прилавке Пупыревки прикрытая овчиной картошка, дошедшая к тому времени до 80 рублей кило. Молоко — 25 рублей бутылка, по-ленинградски говоря, водочная полбутылка. Мясо за сто рублей. Однажды стояли в очереди за маслом — тысячу рублей килограмм. Брали по пятьдесят, по сто грамм. При входе в эти ряды стояли обрюзгшие, распухшие пьяницы, как на часах. Надеялись выпить и за день как-то ухитрялись напиться. Толклись, осторожно оглядываясь, продавцы карточек. Продавали хлебные. Но основная частная торговля шла на площади между возами. Тут легко было скрыться в случае облавы. Тут народ глядел косо и не сразу признавались, что есть табак.