На самом же деле впопыхах мы на завтрашний день не успели взять хлеба. А Жак почему-то решил, что я собрал гостей, чтобы угостить их этим самым хлебом на прощание. И когда начался у него голодный психоз, то он главным образом этим и бредил и ругал меня. Скоро гости разошлись. Мы приняли ванну с твердым чувством, что это в последний раз. Когда я проснулся на рассвете, под одеялом у меня лежал кот Венечка. Он, несмотря на свою доброту и уживчивость, никогда не соглашался спать у хозяев под одеялом. Боялся, как ловушки. А тут сам забрался ко мне. Я глядел на него, а он глядел на меня с ужасом, но не уходил. Он угадал, что мы бросаем его. И это воспоминание каждый раз словно обжигает меня. За несколько дней до нашего отъезда писатель Морозов, специалист по Ломоносову, один из самых неприятных мне людей, заговорил со мной своим крикливым самоуверенным тенором: «У вас, кажется, остаются две кошки. Уступите их мне. Я сконструировал аппарат, с помощью которого убиваю кошек без боли, мгновенно». Я отказался отдать кошек Морозову, попытавшись объяснить, что животные, долго прожившие у тебя, все равно что вошли в твою семью. И Морозов налился злобой. Этот до истеричности практичный, работящий человек либо работал, либо злобствовал и жаловался. В другом состоянии не приходилось мне его наблюдать. Разве только после получения Сталинской премии прибавилась еще одна черта: он стал иной раз поучать тем же крикливым тенором, которым жаловался и хлопотал. Итак, я попытался спасти своих кошек, но с собой их все-таки не брал. Это было запрещено. На рассвете 10 декабря вышли мы из дому. Провожали Женя Рысс и Катерина Васильевна. На санках везли мы наш длинный парусиновый чемодан. В Александринке сдали мы карточки и получили соответствующую справку. Пришел автобус, который заполняли люди совершенно незнакомые. И мы двинулись в путь на станцию Ржевка, где помещался наш аэродром. Путаница чувств. Занесенная снегом дорога. Певец, кажется, Сибиряков, с больной женой, задыхающейся.