Другие работали в этом несерьезном театре потому, что в настоящих мало платили, не давали работать. Третьи от избытка сил, вроде Казико. И один Гибшман потому, что имел прирожденный дар именно к этому виду искусства. Он сразу внушал уважение ко всему, что творилось в полуподвальном полутеатре-полукабачке. Оправдывал это. Да и что, собственно, творилось-то? Что приходилось оправдывать? Чего стоили бескорыстные полутеатральные, полуресторанные грешки рядом с преступлениями войны, которыми еще дышало все вокруг, которыми разило из каждой подворотни, из любой коммунальной квартиры. А нэп вступал в свои права. Кончился счет на миллиарды. Кто-то из актеров, приехав в театр, сказал: «Поздравьте, братцы! Я заплатил извозчику тридцать копеек». И показал серебряную мелочь, и мы, как дикари, подивились на нее. В ресторанном зале все чаще стали появляться люди в визитках, со следами важности на лице. Ресторан каждый вечер заполнялся до отказа. Но вот на Садовой, в подобном же заведении, не то «Ша-Нуар», не то «Летучая мышь», проверили документы у посетителей и некоторых задержали. В «Карусели» встревожились: как бы это не отразилось на сборах. И в самом деле, люди в визитках со следами важности исчезали, как призраки. Владельцем полуподвальчика являлся грузин с полуприличной фамилией Мачабели. Он скрывался в своем кабинетике возле кухни, и я тщетно пытался выжать из него причитающиеся мне деньги. Я и сам не был уверен, что они причитаются мне. А толстый Мачабели, фигура вполне подходящая для шашлычной, чувствовал, что такого рода поставщику его заведения отказать проще простого. Флит дал мне совет обратиться в Общество драматических писателей, где-то на Пушкинской.