И так далее. Большая голова Гидони от капора казалась еще больше, лиловый свет мертвил лицо, но все слушали с уважением, и ножи и вилки переставали звякать. И ей долго аплодировали. Однако номер, где участвовали Гибшман и Неверова, нравился мне больше. Неверова пела: «Для рекламы иль медали целый день трясут меня, неужели не видали, как трясусь в витрине я». А Гибшман, круглый, легкий, как мячик, прижав подбородок к груди, подпрыгнув, строго спрашивал: «Кто вы?» «Лампочка Светлана!» — отвечала она. «А я счетчик Петроток!» Как часто бывало, у виновато улыбающегося Агнивцева трудно было свести концы с концами и понять, для чего и о чем написана пьеска. Он и в свое время был второстепенным мастером, уж слишком одурманенным. А теперь, увядая под осенним солнцем, бедняга совсем уж не старался. Но Гибшман играл так смешно, так артистично, Неверова была так красива, что никто и не замечал текста. Неверова была так хороша собой, что даже полное отсутствие дарования показалось бы случайностью. Это, мол, она только сегодня. Или — эта роль ей не подходит. Так же казалось, что она должна быть и умна, и тонка, и добра. Я любовался на нее удивленно и робко, стараясь, впрочем, не подходить слишком близко, как не подходят к картинам на выставке. Она была, вроде Агнивцева, пропитана беззлобным, бессознательным, но все же грехом. Во всяком случае так казалось моей интеллигентски-аскетической, майкопской душе. И следует признаться, что вызывало это у меня не осуждение, а чувство, похожее на ревность. Как уверенно, легко и с каким наслаждением они живут. Как невинно грешат! В их порочности угадывалась правдивость. Гибшман в некоторых отношениях являлся им полной противоположностью.