Такие города, как Тбилиси, я видел, а Гори и Кутаиси были и похожи, и непохожи на наши кубанские города. Во всяком случае — угадывалось общее. А сплошные заселенные сады — не хочется называть их деревни — и древний, и асфальтированный, и дикий, нет, не дикий, а недоверчивый, не по-европейски заросший зеленью, с пальмами на площади — были совсем неиспытанны, невиданны и неслыханны. Рассмотреть бы, да нет времени (перечитал и заметил пропуск. После слов — «с пальмами на площади» следует вставить слова: «город Хони»). Нет времени рассмотреть — шофер допивал вторую бутылку и гнал открытый автобус наш так, что мы стали переглядываться. Грузины же только посмеивались. Но доехали благополучно до Самтредиа (или Сестафони) и помчались на поезде уже вниз, в Рионскую долину, к городу Поти. И я у окна пытался понять и уложить по порядку свалившиеся на меня нечаянно, нежданно-негаданно чудеса. И чувствовал, что мог бы полюбить этот новый мир, если бы чувствовал хоть маленькую надежду на взаимность. Нет, я был чужой тут. И за богатством, вежливостью, гостеприимством то и дело угадывал я холодноватый взор в точности, как у Кешивалы. Мы проснулись рано утром в гостинице приморской, по всей своей наружности не нынешней, а прадедовской. Гостиница строилась в семидесятых или как в семидесятых-восьмидесятых годах — деревянная терраса, крыша которой являлась балконом во всю стену, во всю длину фасада. И такой же балкон, выходящий во двор. Цветущие кусты — незнакомые розовые цветы. Фиговые деревья. Выбеленные стены. Запах кофе. Плоский, непривычно плоский, а не взбегающий на гору приморский город. Здесь город отступил, не город — горы отступили, далеко синели подковой вокруг бесконечной долины. Впрочем, Адлер напоминал своими ровными улицами Поти. Только горы, туманные и синие, казались тут ниже, тесней окружали долину.