Жизнь, не то бурная, не то несдержанная (и то в горячности грузинской иной раз чувствовалась только форма), кипела и на станции и в вагонах. И становилась она все более и более зарубежной, к чему я не был подготовлен. Меня это и веселило и смущало: уж очень были мы в этой жизни ни к чему. И здесь, как на берегу Терека, увидели мы башни и замки в развалинах вдали — но все те же самые, такие самые, о которых читали мы в детстве. И расположены они были, как подобает замкам, — на скалах да на горах. И легенды были, у одного, правда, на легкомысленный лад. Я спросил у Карло Каладзе, как называется замок, стоящий на крутом, обрывистом холме. Карло Каладзе усмехнулся и задал тот же вопрос старику грузину, сидящему напротив. Тот совсем уж рассмеялся и долго не мог успокоиться. И через две станции все улыбался, правда, станции попадались то и дело. Оказывается, носил замок имя весьма непристойное. Слово это крикнул осаждающим князь в ответ на предложение сдаться. В Боржоми приехали мы к вечеру. Узкая полоска земли среди гор подействовала на нашего психического. На Яшу Горева. И он начал лечиться при помощи длительной истерики. Он был всем недоволен: и планом поездки, и нашим веселым спутником, и всеми нами. Я наконец плюнул и вышел из гостиницы. И обычное чувство нереальности происходящего охватило меня. Сейчас, чтобы точнее вспомнить поездку, разыскал я свои письма того времени — и ужаснулся глухонемоте и косноязычию тех дней. И не в том дело, что я не умел писать. Я был приглушен, оглушен множеством впечатлений. И заранее зная, что по ряду причин я не решусь найти им выражение. Я писал, что друзья, с которыми я еду, — легкие и простые люди. Веселые. И со всеми ними установились прекрасные отношения. Да уж. Все было сложно и либо чуждо, либо непонятно. Замки радовали. Погода. Юг. Но принимали нас с честью. Надо, видимо, иметь особый комплекс, хлестаковский, чтобы принимать все эти почести как должное. Секретарь райкома повез нас в Бакуриани.