С деньгами у нас у всех было туго, суточные и командировочные таяли с обидной в дороге быстротой, и неясным являлось — гости мы Союза писателей или существуем сами по себе. В первом случае грузинские писатели должны были кормить нас. До сих пор так оно и делалось — приезжих принимали широко. Но в это лето Союз прижали денежно. Очень вежливый представитель Союза или Литфонда, не помню сейчас, в канотье, невозможном в Ленинграде, но вполне уместном в Тбилиси, то появлялся в нашем номере в обеденное время, то исчезал. В первом случае с той степенью вежливости, которая нам явно не причиталась и тем самым вызывала недоверие, приглашал он, горячо приветствуя и холодновато поглядывая, всех нас спуститься в ресторанный садик и пообедать с ним. И мы, предводительствуемые товарищем Кешилавой, — так звали представителя Союза, — спускались из жаркого номера в столь же почти замерший и не дышащий от зноя садик. Чувство неловкости подавлял я, спускаясь по небогатым гостиничным лестницам, рассуждениями, что так полагается, что эта часть моих командировочных, что все идут и так далее. Мы занимали одну из открытых беседок. Тесно примыкая к ним, поблескивал бассейн, посреди которого бил невысокий фонтан. В бассейне плавала живая рыба. Время от времени появлялся повар в белом колпаке, неся в руках сачок с неоправданно длинной рукояткой. Он вылавливал из бассейна рыбу, показывал заказавшему и уносил в кухонные недра, о которых и подумать страшно было в такую жару. Впрочем, вино подавали во льду, боржом тоже, кормили вкусно, и ели мы не по погоде. Подавали кушанья с затеями. Например, бифштекс. На медном блюде — пылающие угольки. На них — второе металлическое блюдо, где ворчал, дожариваясь на твоих глазах, заказанный тобой кусок мяса. В тесном садике, в многочисленных духанах, в гостинице «Интуриста» город пировал, Тбилиси, не срываясь, радовался жизни. Иногда на обедах появлялся ладный, смуглый, сосредоточенно-жизнерадостный Паоло Яшвили и томный от полноты, барственно милостивый Тициан Табидзе[95]. Яшвили был внимательнее к нам, проще держался, не прятался в зарослях вежливости, как многие другие представители Союза. Прост был и Табидзе по величественности своей.