И уже под утро увидел я Жака, бледного и вызывающе мрачного. Он стоял у стены, глядел на танцующих. Жена не явилась на встречу Нового года, и скандал не состоялся. Только у меня прибавилось к представлению о Жаке еще одно — он человек роковой. Вечно не то с ним, не то возле него неблагополучно. В переходные годы встречались мы редко. От времени до времени кто-нибудь рассказывал о Жаке и всегда что-нибудь неблагополучное. Он был все в середине какого-то вихря: то связанного с продажей за границу картин из Эрмитажа, то с какими-то семейными его делами. Он женился во второй раз на дочке писателя Волина, совсем молоденькой, и его семейная жизнь так же не ладилась, как и деловая. Все он был накануне благоденствия или счастья. И в последний миг все рассыпалось прахом. Многие говорили о нем проще и грубее, чем он этого заслуживал, и все он бил кому-то морду или собирался это произвести, отчего неясная, неблагоприятная атмосфера вокруг него не рассеивалась. Двойственная его сущность — смелая и решительная, даже грубая повадка и тут же нервный смех и напряженный, вибрирующий голос — угадывалась легко. И среди дельцов и среди работников искусств он был не вполне своим. Да еще по широте натуры, по оптимизму своему вечно обещал он больше, чем мог, а потом выкручивался или исчезал. И недаром Шкловский, со свойственной ему прелестной точностью выражения, назвал его «неверный и самоотверженный Жак». Он делал для друзей все, все, что мог, больше, чем мог, но жизнь его роковым образом запутывалась так, что ему приходилось обижать их невольно.