Даже двадцать лет назад, во время, в разгаре хлопот по открытию дома я испытывал вечное удивление, чувство, которое не назвать иначе как: «А мне-то какое дело до этого?» Тогда я смотрел с удивлением и завистью на всех, кто проявлял здоровую подвижность, действовал. Интереснее всех был Толстой — этот не то, что действовал, а с наслаждением, нет, с аппетитом играл. Не по-актерски, а по-барски. Жил он во всю, мало занимался тем, что скажут. Желание все освещало. Хочу так, значит, прав. Мне трудно было сойтись с ним — я невольно замыкался, встречаясь с ним, и разом смущал, нет, не то, показывал, что со мной игра не завяжется. Да и не нужен я ему был в то время. Все не то рассказываю. И вот мы приехали в новый дом, в надстройку. Я жалею теперь, что не записывал хоть понемногу. Но каждое улучшение в нашей жизни, каждое оживление грозило, нет, снималось какими-то несчастьями. Каждый месяц в течение недели Катюша лежала больная, лежала пластом, и мы понимали, что операции не избежать, и это висело над нами. Каждый месяц бродил я по аптекам, добывая морфий в ампулах, и на меня глядели с недоверием. Это пропитывало все горечью. Неуважение друзей все пропитывало как бы керосином. Запутанность моих обязательств создавала такое чувство, как будто пахнет гарью или вода льется с потолка. Я отбрасывал все эти заботы, но они пищали где-то в глубине, рассеивали внимание. И хоть бы раз я встал на свою сторону в ссорах с друзьями. Или сознал свою силу, которую сознавали близкие.