Когда Детский отдел Госиздата превратился в «Молодую гвардию», мы оказались в среде неопределенно враждебной к нам и еще более друг к другу. Пиийльман, длинный латыш, стоял во главе издательства и помалкивал, чуя, как подкапываются под него ближайшие сотрудники, фамилии которых я наполовину забыл. Издательство, кроме двух-трех всему радующихся сотрудниц, кипело ненавистью. Комсомольцы тех лет отличались неуважением и недоверием к товарищам. Отменные были склочники. Я почувствовал еще большее отвращение к штатной работе, чем всегда. Очередное обсуждение «Ежа». За столом возвышается Пиийльман, положив перед собою скрещенные кисти длинных своих рук, и либо таит нечто в латышской душе своей, либо не совсем схватывает то, о чем говорится, отстает минуты на три. Лопоухий, нервный Дитрих из василеостровских немцев, выросший в пионерской работе и спокойно кусающий кого надо по его мнению, защищает нас, хотя недавно нападал. Так перегруппировались силы на сегодняшнее число. Западов, подчеркнуто мягкий и боязливо обаятельный, нападает сзади. Нападает и Неусихин, чтобы через месяц-другой при новой перестройке рядов стать нашим искренним другом, длиннолицый с волосами дыбом, шапкой. Хисин с черепом грудного ребенка — большим, с выдающимся затылком, но вполне взрослым правильным лицом — ругает и нас, и Пиийльмана. Это не те нападки и не те разговоры, что шли в тесной группе детских писателей в «Новом Робинзоне». Это борьба сложная, с корнями, уходящими в райкомы и горкомы, а то и в ЦК комсомола. Разговоры о качестве — повод. Идут давние бои.