И эти ссоры привели к тому, что в мирное время театр закрылся. Театр Брянцева — не закрыт, но и не существует. Он принадлежит к тому виду организмов, смерть которых не сразу заметна окружающим. Этот давно засушенный цветочек, единственный детский театр Ленинграда, под монотонными речами Макарьева шелестит, и покачивается, и получает положенную дотацию, и посещается зрителями — совсем как живой. Но его нет на свете, как и зоновского ТЮЗа. Теперь, вспоминая мою работу в этих театрах, я понял, что не любил их, хотя первый большой успех в жизни имел именно там, в зале бывшего Тенишевского училища, еще до раскола театров. Мне о них писать неинтересно, душа не приходит в движение. Настоящую, здоровую ненависть вызывает один Макарьев, да и тот по причинам личного порядка. Я в [19]27–[19]28 году от душевной пустоты и ужаса притворялся, что влюблен в жену его, Веру Александровну Зандберг. Мания ничтожества в те годы усилилась у меня настолько, что я увлекся этой азартной игрой и даже страдал. Играя и страдая, я имел достаточно времени, чтобы разглядеть Макарьева, да и Верочку тоже. Роман не кончался ничем, и это усиливало иллюзию влюбленности. Моя мания ничтожества и глубокая холодность Верочки под внешней мягкостью и женственностью и привели к тому, что возлюбленной моей она так и не стала. И это делает воспоминания мои о тех днях не то что горькими, а прогорклыми. В те дни в Верочке привлекательной была некоторая правдивость, ныне выеденная жизнью. Она знала свою холодность и горевала об этом. «У моей сестры, когда в детстве мы ложились спать, было три думки, а у меня ни одной», — жаловалась она.