Как всегда, у ворот рынка стоят неподвижно среди потока домохозяек некие люди, ожидающие, что счастье без всякого старания с их стороны свалится им в руки. Одни ждут счастья сурово и требовательно — это инвалиды тогда еще гражданской или германской войны. Они сделали, что могли, совесть их чиста, все обязанности сняты с них судьбой. Но ничто их еще не вознаградило за несчастья. И они страдают осуждающе. Впрочем, к вечеру, когда я возвращался домой, они находились в большинстве в состоянии хоть и грозном, но вдохновенном, все понимающем. Иные делились своим пониманием мира, обращаясь прямо к нему, в пространство, другие сообщали свои открытия друг другу, что не меняло дела, так как они не слушали собеседника. Они дождались своего игрушечного оловянного воображаемого счастья. Кроме инвалидов возле ворот и в закоулках между ларьками терлись мордастые, обрюзглые, тихие парни, махнувшие рукой решительно на все. И с одним желанием: урвать, украсть, выпросить свою долю радости. И Дерябкинский рынок одарял их к вечеру милостиво от серых и темных щедрот своих, и они даже выкрикивали не то ругательства, не то жалобы, полные восторга, прямо в толпу озабоченных домохозяек, думающих не о счастье, куда там, но о доме, детях, муже, не замечающих отекших счастливцев. А я шагал не спеша, чтобы не попасть слишком скоро домой, полный моего непрочного счастья, в мечтах, не вызывающих желания писать, а находящих удовлетворение в самих себе. И страх стать похожим или на суетливых домохозяек или на невесть что проповедующих распухших поэтоподобных чудовищ ни разу не овладел мной. Я медленно, очень медленно приходил в себя и работал не для того, чтобы стать выше других, а только для того, чтобы стать с ними наравне. Работал очень редко.