Это, как мне казалось, слишком легко было определить, и я решил попробовать еще что-нибудь назвать, и Юрка остановил меня: «Довольно, испортишь». Я начинал говорить раньше, чем мысль определялась, а Юрка — подумавши. Он и о рисовании своем говорил: «Линию надо обдумать». Прежде чем сказать что-нибудь, он раскачивался, сначала даже покряхтывал: вот-вот заговорит и... раздумает. Раскачивался не в буквальном смысле этого слова. Приготовлялся. Но все, что он говорил, было необыкновенно точно. Я на всю жизнь запомнил: идем мы, уже студентами, мимо Исаакия посмотреть на немецкое посольство, которое толпа разгромила в день объявления войны. Смотреть тут, в сущности, нечего. Оно стояло угрюмое. Казалось более значительным и угрожающим, чем в наши дни. (Сама форма архитектурная эта для меня утратила свою многозначительность.) И следов погрома не осталось. И, поговорив о том, что толпа тащила бронзовые статуи до самой Мойки (что меня особенно удивило, так как я спутал Мойку с Фонтанкой), мы заговорили о другом. Вернее всего обо мне. Потому что Юра сказал мне, подумавши: «Тебя любят всегда, а уважают иногда». В более ранние времена он сказал: «У вас нет семьи, поэтому ты все ищешь, где бы приткнуться». Придя с Фреем ко мне, Юрка долго то поглядывал на меня, то покряхтывал и, наконец, сказал: «Ты хозяином чувствуешь себя неловко». И Фрей понял сразу его мысль и пояснил: «Тебе мешает чувство ответственности». Точность этих высказываний я мог проверить на себе и поэтому запомнил их навеки, хотя они и устарели в какой-то части за сорок почти что лет.