Кроме нас, на линейке разместилось несколько абхазцев, и мы поехали в Адлер. Мимо редких белых дач, то подымаясь высоко в гору, отчего и горизонт поднимался вместе с нами, то спускаясь низко, в сырые овраги с быстрыми речками, когда море исчезало за густыми лесными зарослями, везли нас кони шагом в гору, рысью вниз. Путь был и похож и не похож на майкопско-туапсинский. Лес был пышнее, море было возле, не расставалось с нами. И чем дальше отъезжали мы от Сочи, тем больше думал я, яснее представлял то, что произошло со мною. Я не мог отдаться дороге с обычной легкостью. Напротив, привычная и любимая издавна дорожная жизнь показывала, что я-то уже не тот. В душе непривычная, небывалая ноша. И я то чувствовал себя героем, ничем не хуже других, то внезапно, когда я думал совсем о другом, позорная или непристойная подробность, вдруг ожив, обдавала меня холодом, и мне казалось, что и Соловьевы, и в особенности Милочка, узнав, что со мною произошло, — не стали бы и разговаривать с таким грязным человеком. Так ожила вдруг передо мной полутемная комната. Взрослая дама, чужая и непонятная, покачивается в качалке, поглядывая на свои стройные ноги, на кружевное белье. И мне начинает казаться, что даже она красива и что я молодец. И вдруг со знакомым и возмутительным хохотком своим, явно с одобрением повторяя когда-то кем-то сказанные слова, она произносит: «Анна Панталоновна». И, вспомнив это, я морщусь и ежусь от стыда. И мама пробует мне лоб тыльной стороной ладони: «Что ты все жмешься? У тебя жар?» Дилижанс останавливается в Хосте. Это селение в те времена славилось как самое малярийное место на всем побережье. И пока поили коней, мама не позволила нам встать с линейки.