Мы с ним дружить не дружили, но относились друг к другу с уважением, внимательно. Даже обменялись письмами, когда я, приехав в Москву в 1913 году, жил еще с отцом на Тверской в номерах, кажется, «Мадрид», примерно в том месте, где теперь Ермоловский театр. Напротив во дворе помещалось 9-е почтовое отделение, куда и ответил мне до востребования на мою открытку Васька. Но до этих дней от пятого класса прожиты и пережиты были целые века. Продолжаю рассказывать о фотографии. Иду по прямой. Правее Васьки Муринова, придерживая козырек фуражки и закрыв из-за этого свое лицо, стоит Анищенко, необыкновенно худой, со впалой грудью, мальчик. Мне он казался похожим на чайную ложку — до того впалой была его грудь. На чайную ложку с маленькой головкой наверху. Он (как, впрочем, и Лаванов и многие другие) попал в наш класс, оставшись на второй год в четвертом или третьем классе. Я его не любил за худобу и слабость со свойственной возрасту прямотой. От него я услышал впервые слово «сальность». Это было еще до того, как он попал к нам в класс. Он стоял на углу, у своего дома, я проходил мимо. Завязался разговор. Я спросил: «Почему это нас не пускают в оперетту?» Он объяснил, что в оперетте много сальностей. И я невзлюбил и это слово вместе с тощим слабым Анищенко. Правее Анищенко большая голова Копанева, человека прямо ему противоположного. Он был силен и физически, и волей. Силен, пожалуй что, и слишком, как выяснилось позже. Окончив наше училище, он пошел в какое-то из известных Петербургских военных училищ. Стал портупей-юнкером, фельдфебелем. И начальник училища сказал о нем: «Хороший фельдфебель, но плохой человек».