Время там шло, как всегда в подобных поездках. Нас напоили чаем. Потом мы отправились гулять. И спустились через лесок или через заросли орешника, или через кусты — вижу что-то зеленое, мягкое, кудрявое — к Белой. Незнакомая и вместе с тем знакомая река — дно другое, берега не майкопские, но течение, цвет воды знакомы с детства. Когда мы вернулись, я увидел на террасе Скороходова. Он сидел за книжкой, сосредоточенный и печальный, и мне опять почудилось, что мы тут мешаем. На обратном пути старшие разговаривали о толстовцах, о том, что колония Криница гибнет, что Скороходовы живут как-то не так. Но я-то, допуская, что Скороходовы живут как-то не так — в самодельности их усадьбы, в духе отношений друг к другу чудилось что-то неуверенное, несладившееся, невеселое, — тем не менее ощущал, что мы живем уж явно не так. Кто-то рассказывал мне, не помню когда, что в Ханской в те времена было что-то, кажется, восемнадцать сект. Там уживались мирно и баптисты, и хлысты, и духоборы, и молокане — всех не припомнишь. Все чувствовали, что живут не так, и все искали спасения. Помню тощенького с морщинистым красным лицом столяра. Он много читал, бывал и у нас, и у Соловьевых. Принимал участие в подпольной работе, помню, как сидел он в леске, указывал путь на маевку. И при всем этом о нем говорили, что он состоит в секте хлыстов. Да и сам он не скрывал этого. Захар, бывший лакей Водарского, мой бывший приятель, тот самый, что пел вместо: «А деспот пирует в роскошном дворце» — «Отец мой пирует...» и эксплуататоров называл эскулапами, стал баптистом. Он поступил сторожем в реальное училище, и ученики вечно дразнили его, заводя с ним религиозные споры. Начинались они всегда с вопроса: «Захар, ты баптист?» И он отвечал многозначительно и торжественно: «Я повсегда бактис». И осенью 1910 года всех поразило сообщение — Толстой ушел из Ясной Поляны. Куда?