Когда, прочтя газету, я подбежал к взрослым и сообщил им печальную новость о Фелицате Михайловне, они приняли мою новость с неожиданным равнодушием, которое было притворным. Это я понял, когда Мария Александровна сказала: «Откуда ты это узнал? А мы не хотели тебе говорить, чтобы ты не беспокоился о папе». И после этого разговора мы еще долго жили в Туапсе. Первое сентября пришло, а мы все еще у моря. А ведь это настоящая осень! В этот день, встав пораньше, мы побежали на берег. У меня было странное чувство — дурацкое чувство, хотел я написать, — что море с этого числа станет особенным, а не таким, как летом. Как нарочно, солнце тускло светило сквозь туман или редкие облака, плывшие над самым горизонтом. Море спокойное, так что прибой едва слышался, светилось беловатым светом, ходило под утренним солнцем алыми полосами. И я стал настаивать на том, что море вон как изменилось сразу — что значит сентябрь! На что Жоржик возразил с неприятной, столь знакомой мне улыбкой, что я говорю глупости. И в самом деле — через час море стало таким же синим, как вчера, берег покрылся купающимися, и взрослые объяснили мне, что многие приезжают к морю именно на сентябрь и это лучшее время. В Крыму оно называется бархатный сезон. В эти дни разыгралось в Туапсе страшное происшествие. Шофер с мальчиком пассажиром, сидевшим с ним рядом, поехал прокатиться по шоссе в направлении к Сочи. Он разогнал машину до ста верст в час. И потерял управление. На повороте машина взлетела на крутой пригорок и опрокинулась назад. Шофер погиб — ему баранка руля раздробила грудную клетку. А мальчик остался невредим. Это был гимназист наших лет, переводящийся в наш класс из Темир-Хан-Шуры. Его отец, Иосиф Эрастович Агарков, был назначен начальником шоссейной дистанции Майкоп — Туапсе. Об этом рассказал нам Василий Соломонович, познакомившийся с Агарковым на молу. И, улыбаясь, он привел слова Агаркова: «Только что сын чуть не погиб, а сегодня гулять не выпустили. Насморк. Страх».