И вот я приобрел новое чувство — чувство парохода. Мы ехали с билетами второго класса, и поэтому помощник капитана указал нам ход на корму. Погода была тихая, и в порту море было совсем уж неподвижное, и все же палуба как бы дышала под ногами. В круглые иллюминаторы мы увидели неподвижную сейчас машину далеко внизу, в трюме. Нет, мы увидели ее не в иллюминаторы. Мы увидели ее в застекленные лежачие дверцы, прикрывающие ход в трюм, в машинное отделение. Нет, не было там трюма, ведущего к ней. Это, вероятно, был какой-нибудь вентиляционный колодец. Из него тянуло жаром. Виднелись какие-то поршни, какие-то перила, огромное маховое колесо. Стеклянные двери лежали на высокой лакированной раме, сияли никелированными перекладинами. И все производило такое же впечатление чистоты, блеска, нарядности. В такое же открытое четырехугольное отверстие увидели мы накрытые белоснежными скатертями круглые столы ресторана с цветами в длинных стеклянных вазах. На верхней палубе стоял киоск с книгами, журналами, открытками. На одной из открыток был изображен наш пароход. Теперь мне кажется, что выехали мы часа в два дня. Я обошел весь пароход. Палуба третьего класса была набита людьми. Иные спали на крышке трюма, иные обедали, и я позавидовал грекам, которые ели мою любимую копченую барабульку. Ах, как плохо я рассказываю сегодня! Ведь пароход еще стоит в Туапсе! Идет погрузка. Крышка над трюмом открыта. Стучит лебедка. Тюки, обшитые рогожей, поднимаются вверх, охваченные цепями, под грохот лебедки поворачиваются, повисают над трюмом и ползут вниз.