Начались занятия. Движение в сторону некоторого просветления продолжалось. Я стал учиться несколько лучше, но высоты, которую занимал в первом-втором классе, так и не достиг. Товарищи относились теперь ко мне как к равному. Я тщательно скрывал, что пишу стихи, но меня упорно считали поэтом и будущим писателем, неизвестно почему. Четвертый класс считался уже, в сущности, старшим. Во всяком случае, в первый раз четвероклассники давали вечер, на который приглашали гимназисток. И сами были приглашаемы на вечера в женскую гимназию. Лето 1909 года стоит передо мною во всех подробностях, будто освещенное солнцем, а зима 1909/10 в полутьме. Выступает только наш вечер. Делался он так. В классе собирали деньги на угощение и на оркестр Рабиновича. Выбирались распорядители. Назначали день (как правило — суббота). В женскую гимназию посылалось приглашение. И в назначенный час начинался концерт, после которого открывались танцы. Мы собрали на вечер свой что-то около сорока рублей. Наш распорядитель Яшка Кургузов отправился к классному наставнику доложить ему об этом. Яшка был парень рослый, по-своему красивый, с маленькой головой и широкий в плечах. У него все время были романы с гимназистками, все с приезжими, то есть живущими без строгого родительского присмотра, и романы далеко не такие невинные, как у нас. Он бегал на галерку смотреть гастроли оперетты, на которую реалистов не пускали, и рассказывал о своих романах и об оперетте наивно и вместе с тем восторженно. Он был, вероятно, старше всех нас, так как сидел в каждом классе по два года. Так и вижу его на перемене, когда он, усевшись на бревнах, куря, учил нас: «Ты до груди, до груди добирайся! Как девчонка ни бьется, как ни вырывается, тут сразу замолчит». И мы внимали, пораженные, особенно потому, что свои положения он подтверждал живым примером, называя знакомых гимназисток. Он же рассказывал, как в ответ на бешеные вызовы галерки опереточный премьер сделал наверх приветственный жест шляпой с пером. И повторял этот жест. Яшка Кургузов стонал от восторга и хватался за голову. Итак, он отправился к Бернгарду Ивановичу доложить ему о том, сколько денег мы собрали на наш вечер. Рассказывал об этом посещении Яшка так: «Бернгард Иванович лежит на диване и спрашивает: «Ну, сколько вы собрали денег?» Я отвечаю. Он тут ка-а-ак прыгнет с дивана: «Что? Мой класс? Так мало? Позор! Покажи, какое угощение собирались купить?» Я показываю бумажку. А он: «Что? Мой класс так меня будет позорить?» Разорвал бумажку, дал мне новую: «Пиши! Апельсины, шоколад, лимонад». И дал сто рублей. Ох! Вот человек! Ох!» — и Яшка застонал от восторга и схватился за голову. Программой вечера Бернгард Иванович тоже занялся, и тут начались мои мучения. Он решил, что я буду мелодекламировать. Давалось мне это с трудом. Сначала мы попробовали с ним стихи Алексея Толстого из стихотворения «Князь Мещерский» («...пирует с дружиной удалой Иван Васильич Грозный под матушкой-Москвой»). Но тут у меня совсем ничего не вышло. И мы принялись за стихи Вас. Немировича-Данченко: «Трубадур идет веселый», музыка Вильбушевича. Тут мы с грехом пополам добрались до конца. На бис мы приготовили какие-то стихи, которые начинались так: «Нет, я не верю в смерть идеала! Пусть ночь настала. В сердцах у нас он не угас!» А кончалось оно так: «Мир дряхл и сед, но я не верю, что люди звери! Нет! Пройдут века, забрезжит свет! Да!» Концерт состоял из хорового пения (дирижировал учитель музыки Терсек), Женька Гурский читал «Лошадиную фамилию». Играл ученический оркестр, состоящий из балалаек и мандолин. Кто-то играл на скрипке, и, наконец, читал я.