О Шапошниковых я рассказал все, что помню. Остались две мелочи, которые записываю из добросовестности. Первая. Мы сидим на крыльце шапошниковского дома с двумя скамейками вдоль перил с навесом, на просторном крыльце, рассчитанном на большое семейство. Разговор идет о каких-то грамматических правилах, ведут его старшие. Как пример приводится слово «подушка» в разных падежах. И от частого повторения это слово вдруг теряет для меня обычные свои свойства, теряет смысл, сохраняя только звуковую свою оболочку. Оно начинает казаться мне странным, чудным. Я пробую проделать это с другими словами — и с ними получается то же самое. Второе воспоминание. Шура Кешелова, когда учитель выходит из комнаты, говорит мне: «Смотри, что Санька Сурин мне написал». Санька с любопытством глядит на меня, пока я читаю страшное, в те дни неизвестное мне ругательство. «А что значит...» — спрашиваю я и произношу во весь голос то, что написано в записке. Санька и Шура машут на меня руками: «Тсс! Молчи!» К счастью, меня никто не услышал. Я учился с осени [1]904 до весны [1]905 года легко, без напряжения. Уроки за это время я не выучил всего дважды. Первый раз Константин Карпович засмеялся, а второй раз нахмурился и велел выучить их при себе. А я надеялся, что и второй раз он только посмеется. Оба раза я провинился по забывчивости, нечаянно. Ну вот и все, что я могу рассказать о Шапошниковых в те годы. В октябре 1904 года исполнилось мне восемь лет. Доктор Островский подарил мне книгу Свирского «Рыжик», а папа — «Капитана Гаттераса» Жюля Верна. Обе эти книги надолго стали моими любимыми. Еще подарили мне пистолет, стреляющий палочками с резиновым присосом, который, щелкнув, прилипал к мишени. Этот день памятен мне острым чувством жалости, о котором расскажу завтра.