Видели мы столько, сколько XIX веку и присниться не могло, а язык остался прежний. Только упростившим язык до полной чистоты удалось сказать правду. Большинство же, вроде попугая, что я видел у Николаевой[317], орет: «Радость моя!» во всех случаях жизни, даже когда кошка подбирается...

Литература типа розановской начинает у меня тоже вызывать потребность отпора. Темпераментность и талантливость не скрывают все того же посредника между мною и явлением. Ученый или святой могут помочь, а литератор, как ребенок возле паровоза, говорит: «Пых, пых», — и гудит. Только у ребенка здоровое желание ответить на впечатление, а у литератора — подменить, или поправить, или отмести паровоз.