Поле было окутано густым, колючим туманом, смешанным с падающим снегом. Солнце, бледное и беспомощное, едва мерцало сквозь эту белесую пелену. Врагов не было видно, но они ощущались – холодным давлением в воздухе, смутными тенями вдали. Сквозь вой ветра прорывались чёткие, рубленые команды:

– Держать строй!

– Щит – стеной!

– За мной! Шагом марш!

Лангоманские пикинёры двигались неспешно, как огромный, единый механизм. Они шли в классическом построении, отточенном за столетия войн: глубокими, эшелонированными квадратами. Впереди шли щитоносцы с тяжёлыми павезами, почти в рост человека, которые они с грохотом опускали на землю, создавая сплошной железный частокол. За ними, в три плотных ряда, стояли пикинёры. Первый ряд упирал свои длинные, до пяти метров, пики прямо в мёрзлую землю, создавая смертельный наклонный частокол. Второй и третий ряды держали свои пики выше, на уровне груди и плеча, грозно покачивая ими в такт шагу. Их кирасы и шлемы, отполированные до блеска, отсвечивали тусклым железным светом.

Лучники и арбалетчики располагались в интервалах между квадратами и позади них. Их работа была монотонным адом: натянуть, взвести, выстрелить. Раз за разом. Их стрелы и тяжелые болты улетали в белую мглу единым, жужжащим роем.

– Натягивай! Бей!

– Заряжай! Пли!

Голоса командиров звучали хрипло, их заглушал свист ветра и лязг железа. С флангов основной массы, словно стая проворных гончих, двигались отряды лёгких мечников с небольшими круглыми щитами. Их задача была в том, чтобы расстроить ряды противника, зайти сбоку, отвлечь – всё, что нарушит монолитность вражеского строя.

Уранхайцы приближались так же медленно, не спеша. В бой пошла первая тысяча пехоты – отборные воины, сменившие коней на прочные щиты и кривые сабли. Они шли, прикрываясь щитами от града стрел, но плотность огня была такова, что люди падали, сбитые меткими выстрелами. Однако ответный ливень был куда страшнее. Уранхайские лучники, двигаясь почти вровень со своими пехотинцами, вели беглый, убийственно точный огонь. Их композитные луки посылали стрелы в два-три раза быстрее, пробивая доспехи на средних дистанциях. Они не стояли на месте, постоянно смещаясь, меняя позиции, что делало их почти неуязвимыми для неторопливых арбалетчиков.

Прямое столкновение было неизбежно. Атмосфера на поле сгустилась до предела, её можно было резать ножом. С обеих сторон воины падали, утыкаясь лицами в снег, но строи смыкались и шли дальше.

"Не думал я, что поле такое обширное" – промелькнула мысль в голове одного из солдат. Он шагал в строю, чувствуя тепло и тяжесть соседних плеч. Впереди, мерно переставляя огромные щиты, двигались щитоносцы. Их низкий, хриплый рёв задавал ритм: «Раз-два, идём! Раз-два, идём!». "Хороший боевой дух, молодцы" – подумал он. Они были их живой, дышащей стеной. Сквозь щели между щитами они и будут бить врага. "Мы не можем проиграть. Мы не проиграем. Дома меня ждёт сын. Он не может потерять ещё и отца. О, Пламя, взгляни на своих сыновей! Мы идём биться со страшным врагом!".

Перед его внутренним взором встал образ сына. Его улыбка. Как он спит, прижав к щеке одеяло. Вот они сидят за столом, и мягкое, тёплое солнце освещает хлеб и миски… Шагая вперёд, он вспомнил первые шаги мальчика. Он падал, но вставал и шёл дальше. "И я должен идти. Только вперёд! Железо! Кровь! Порядок! ЖЕЛЕЗО! КРОВЬ! ПОРЯДОК!"

– Держать строй! Щиты стеной!

Новая порция стрел с воем впивалась в щиты, словно железный град. Одному солдату стрела пришла прямо в лицо – он рухнул без звука и мгновенно утонул в рыхлом снегу. Его просто перешагнули. Другой получил в шею, ниже шлема. Он сел, судорожно прижимая ладонь к хлещущей ране, его глаза остекленели, стали пустыми, а из горла с бульканьем вырывались алые пузыри. Строй сомкнулся и прошёл мимо. Их ряды медленно, но неумолимо редели. «Но и у врага должны быть потери», – отчаянно думал солдат.

– Стоять! Ждём!

– Держать строй!

– Пикинёры! К бою!

– Щиты – стеной!

И тогда из белого мрака на них обрушился топот тысяч ног и дикий, многоязычный рёв. Уранхайская пехота, пригнувшись за щитами, бросилась вперёд в последнем рывке. Раздался оглушительный, сухой треск – звук удара стали о сталь, тела о щит. Первые ряды степняков наткнулись на сплошную стену павез, некоторые, более лёгкие и проворные, сумели перемахнуть через них или протиснуться в щель – и тут же были встречены градом пик. Острые наконечники легко пробивали кольчуги и кожу, пронзая насквозь. Но те, кто прорвался, яростно рубились кривыми саблями, находившими слабые места в доспехах – подмышки, сгибы, шею. Воздух наполнился лязгом, хрустом, дикими криками боли и ярости.

Пикинёры держались стойко, но под давлением некоторые квадраты начали менять форму, сжимаясь в круги, превращаясь в колючие крепости. Уранхайцы, словно волки, метались вокруг, пытаясь найти слабину, отбивая пики щитами и пытаясь подсечь длинные древки. На флангах схлестнулись лёгкие мечники лангоманов с такими же подвижными отрядами степняков – здесь царил хаос скоростной рубки, где исход решали секунды и личное мастерство. Уранхайские лучники, смешавшись с пехотой, стреляли почти в упор, меняя позиции после каждого выстрела. Лангоманские арбалетчики, укрытые за щитами, методично выбивали командиров и самых яростных бойцов. Бой был настолько яростным и кровавым, что наблюдавшие со стен города сквозь пелену тумана видели, как алая дымка поднимается над полем, а снег под ногами сражающихся становится бурым.

– Держать строй!

И в этот момент в их квадрат врезался камень. Мысли солдата пронеслись с леденящей ясностью. Всё понятно. Они строили камнемёты не только для стен. Они построили и для них.

Оглушительный удар, хруст ломающихся костей и рвущегося железа. Половина его товарищей в одно мгновение превратились в кровавое месиво под страшной тяжестью. Одного приплющило так, что от человека остались лишь торчащие из-под глыбы кирасы ноги и рука, всё ещё сжимающая древко пики. Другому валуном раздробило грудь – он лежал, хрипя, захлёбываясь собственной кровью, и не мог вдохнуть.

Тишины после удара не было – её заполнили нечеловеческие стоны, бульканье, предсмертный хрип. Уранхайцы использовали свои мобильные камнеметы поменьше, пока строятся требюшеты. Целые глыбы летели по плотным построениям пикинёров. Целые отряды стирало с лица земли. Но не все. Оставшиеся в живых, охваченные ужасом и яростью, ломали строй, рассыпаясь на более мелкие, подвижные группы. Туман, прежде бывший помехой, теперь стал союзником. И лангоманы, и уранхайцы терялись в нём, чтобы внезапно наткнуться друг на друга и сцепиться в смертельной схватке уже безо всякого порядка.

Поле превратилось в алый ад. Снег впитал кровь и замёрз, превратившись в скользкую, багровую корку. Повсюду лежали груды тел – уранхайцы и лангоманы смешались в последних объятиях. Потери были чудовищными с обеих сторон.

Мункэ наблюдал за этим с невысокого холма у своей походной юрты. Его лицо было бесстрастной маской, но глаза, узкие щёлки, впивались в клубящуюся пелену боя, словно пытались разглядеть каждую деталь. Рядом стоял Кульган. Старый нойон нервно посасывал свою трубку, его взгляд, острый и беспокойный, безуспешно пытался пронзить туман. Тяжёлое молчание нарушали лишь далёкие крики и глухие удары камнемётов. Рядом, словно потерянные тени, стояли старик и Эриан. Их лица были бледны: всё же лангоманы – часть Истмарша, пусть и строптивая.

– Кульган-нойон, видишь? – тихо, но отчётливо произнёс Мункэ, не отводя взгляда. – Их «чесноки» больше не угроза. Кровь смешавшись со снегом – примерзла, воины затоптали поле. Иди и приготовь конницу. Ты возьмёшь тысячу лучших лучников. Кружитесь, как вороньё, и бейте по их «ежам». Без устали. Сперва пусти вперёд истмаршевцев – пусть примут на себя первый удар пик.

Резкий и дикий ветер рванул из леса, сорвав знамя с одного из воинов стражи. Стая ворон, каркая, взметнулась с деревьев.

И в этот миг из-за спины, прямо из чащи, где, казалось, не мог пройти и заяц, раздался яростный, медный рог и дикий рёв. Голоса часовых взметнулись в тревожном крике: «Враг! Враг! Здесь!»

Юрту тэгина мгновенно окружила его личная стража – «Железные Волки», лучшие из лучших, сомкнув щиты в непроницаемую стену. Но атака была стремительной и безумной. Из леса, словно призраки, выскочили два десятка конных лангоманов в лёгких доспехах. Они понеслись осыпая охрану тучей дротиков. Половина налетевших была сбита с коней и мгновенно зарублена, но один, самый отчаянный, проскочил в образовавшуюся на секунду брешь. Его взгляд метнулся к группе у полководцев. Он не стал целиться в Мункэ – может, не узнал, может, счёл невозможным, а может в его лихой голове пронеслись мысли о том, что тэгин не может быть так молод. Вместо этого его рука взметнулась, и из неё со свистом взвилась петля аркана. Она накинулась на Кульгана, сидевшего в седле, как раз в тот миг, когда тот вскрикнул от неожиданности. Петля дико затянулась, старый нойон был сдернут с лошади, как мешок, и конный лангоман, развернув коня на дыбах, ринулся обратно в лес, волоча за собой Кульгана.

Всё произошло так быстро, что Мункэ успел лишь рвануться вперёд и хрипло, с нечеловеческим усилием, выкрикнуть одно слово, которое было похоже на рёв раненого волка:

– Кульган!

Эхо поглотило лес. Нападавшие были перебиты до последнего человека, но цель была достигнута. На снегу осталась лишь глубокий след, уводящий в чащу, и сброшенный в суматохе шлем старого нойона. Некоторые уранхайцы тут же погнались за лангоманом, но его вряд ли догонят -он знал этот лес с детства. Эриан и старик стояли в оцепенении, тяжело дыша паром.

Мункэ не двинулся с места. Он стоял, крепко сжав кулаки. Вся его холодная рассудительность, всё спокойствие испарились, сменившись чем-то первобытным и ужасным. Его глаза, обычно проницательные и расчётливые, наполнились такой ледяной, немой злобой, что окружающие невольно отступили на шаг. Он медленно повернул голову в сторону поля, где продолжалась бойня, и его взгляд стал похож на взгляд хищника, высмотревшего добычу. Дыхание вырывалось из его груди тяжёлыми, ровными клубами пара.

– Боевого коня, – его голос был тих и смертельно опасен. – Тысячника – ко мне. Всей коннице – приготовиться к атаке.