– Что ты будешь делать, Хельга, если драккары Свена приплывут к Фьорхейму? – Харальд спросил у своей жены, не отрывая взгляда от затянутого тяжёлыми облаками неба. – Не впустишь ли ты холод в наш зал, который потушит огонь, что греет кости нашего рода?

Глаза Хельги, синие и ясные, расширились от яростной обиды. Она пристально смотрела на Харальда, и всё её тело напряглось, будто перед прыжком. В эту секунду ей почудилось, что она сама могла бы отсечь ему голову за такие слова, за саму мысль о возможной слабости. Но она сдержалась, вцепившись ногтями в ладони до боли. Она уважала его и, как никто другой, понимала, что терзает его душу.

– Я знаю, что тебя пугает, – голос её дрогнул, но не из-за сомнений, а от сдерживаемой мощи чувств. – Ты не боишься смерти, но тебя съедает мысль о бессилии. Но знай же, мой конунг, я – твоя сила, когда тебя нет здесь. Пока я дышу, и пока живы твои дети, никто не посмеет безнаказанно вступить на наши земли.

Она подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к холодным кольцам его кольчуги, ощущая под ними напряжение мышц. Её голова нашла уют на его широкой спине, как будто это была единственная надежная скала в мире.

– Я знаю, милая, – он закрыл глаза, и его голос стал тихим и усталым. – Каждый воин втайне боится этого. И каждому нужно услышать эти слова перед боем.

Он медленно повернулся к ней, и они крепко обнялись, забыв на миг о доспехах, о долге, о грядущей битве. Они были похожи на двух лебедей, чьи шеи сплелись в единое целое, – гордых, неразлучных, для которых смерть одного есть гибель обоих. В этот миг она не смогла сдержать дрожи, и по её лицу, прижатому к его груди, скатилась единственная слеза, горячая, как расплавленное железо.

– Не смей меня оставить… – прошептала она так тихо, что это услышал только он. – Не оставляй свою лебедушку… Одержи победу над всеми, чтобы снова вернуться и обнять меня.

Берега Норланда утопали в ледяном мареве. Густой туман и неподвижная мгла окутали скалы, цепляясь за каждую неровность камня. С хмурых, серых туч сыпался мокрый снег, но, не долетев до земли, он застывал в воздухе, превращаясь в колючую ледяную крупу, которая с тихим шуршанием покрывала мир хрустальной пеленой. Харальд со своей свитой и воинами стоял на обледеневшем берегу, наблюдая, как стихия затягивает петлю. Драккары, вытащенные на гальку, походили на гигантских морских чудовищ, уснувших в ледяном плену; их борта и свирепые носы-головы были скованы прозрачным панцирем. Тонкий лёд, лишь на днях сомкнувший у берега моря, блестел тускло, как потускневшее серебро, а по его глади гулял ветер, задувая в трещины снежную пыль и завывая в ущельях протяжно и одиноко, словно голодный волк. Солнце, бледное и расплывчатое, висело в небе, больше напоминая луну – холодный, безжизненный щит, брошенный на бархат ночи.

– Сегодня тёмные воды моря обретут цвет крови, – прошептал Харальд, и его голос был так же тих и тягуч, как ползущий по камням ледник. – Не принесём ли мы смерть на свои же берега?

Он был облачён в доспехи, в которых его род шёл в бой поколениями. Короткая, до бёдер, кольчуга-хуберг из чернёного железа, где каждое кольцо было склёпано вручную, отяжелевшая от влаги, давила на стёганую гамбезону из просмоленного холста, набиненную шерстью. Поверх кольчуги на груди крепился простой стальной умбон – наследие отца, помнящее удары десятков битв. На плечах – парные плечевые пластины, покрытые тонкой ледяной коркой, а у пояса, за простым ремнём с медной пряжкой, висел в ножнах длинный боевой нож – скрамасакс, с рукоятью из моржового клыка.

В его ручищах, сжимавших древко боевого топора, дремала сила, готовая обрушиться на тех, кого он ещё вчера называл братьями. Топор этот звали «Сгэгокси» – «Широколезвийный». Его бородатое лезвие с выемкой у древка было выковано из лучшей стали, а обух с другой стороны венчал массивный молоток, способный проломить любой шлем.

Его воины, выстроившиеся позади, были молоды. Их доспехи были проще: у иных вместо кольчуги – лишь прошитая металлическими пластинами кожаная броня, а на головах – простые стальные шапели или стёганые подшлемники. Щиты – большие, круглые, сплетённые из досок и окованные железом по краю, – они держали как свои жизни. В руках у одних были копья с длинными, листовидными наконечниками, у других – секиры попроще, а у иных за спинами виднелись луки в чехлах. Их лица, обветренные и жёсткие, дышали наглой яростью. Каждый жаждал показать себя в бою, доказать, что именно он достоин идти в щитовой стене за своим ярлом. Никто не боялся смерти, ибо верил: их предводитель приведёт их к трону. Они будут править Норландом.

Харальд так и не отправился к конунгу на аудиенцию. Он понял, что слова будут лишними. Они ничего не решат. Когда речь заходит о троне, язык бессилен; нужен топор, что разом отрубит все узлы. Белый ворон – вестник богов и великих перемен – был отослан к Свену Единовластному. Он прилетит с призывом к Морскому Змею. Древний обычай предков, не терпящий споров, требующий крови и единовластия. Боги норландцев не терпят разногласий, и когда слова бессильны, в бой идут драккары и железо. Как было испокон веков: молодой волк бросает вызов старому, чтобы занять его место. И в живых останется лишь одна стая.

Битва будет в море, в виду Норланда, чтобы сама земля предков стала свидетелем. Драккары врага будут потоплены, а враги – все до единого – убиты и отпущены на дно, ибо главный бог норландцев Вотан благословляет лишь одного. Так воздух пропитается хрипами и криками боли; так бог ветра Хьёри унесёт души мёртвых воинов в свои чертоги; так бог моря, ужасный змей Фионтиаматль, насытится телами побеждённых. А Норланд будет наблюдать с берега и примет только победителя.

Харальд поднялся на драккар, и под его тяжелой поступью, палуба с громким треском шатнулась, разбивая примёрзший к доскам лёд. Ледяные осколки, словно хрустальные слезы, зашуршали, скатываясь за борт. Его голос, только что тонувший в шепоте, внезапно взметнулся, как удар топора, рубящий тишину – низкий, резкий, сметающий всё на своём пути. Он был подобен первому раскату грома перед бурей, от которого содрогнулся воздух.

– Сегодня мы выйдем на море не для того, чтобы одолеть врага! Но чтобы сражаться за право дышать этим воздухом! Там будут наши братья, желающие оспорить это! Не жалейте их! Пусть боги насытятся! Будут править только одни! Они или мы! Нас ждёт главная битва! Во славу Норланда! Берегись, я иду! Берегись, я иду! Берегись, я иду!

Он трижды прокричал древний боевой клич, и с каждым разом его голос сливался с воем ветра, становясь частью бури.

Воины подняли мечи, топоры, тяжёлые щиты, и их ответный рёв, единый и оглушительный, прокатился по берегу. Он был так мощен, что тонкий лёд на море с сухим треском побежал паутиной трещин.

У конунга Свена Единовластного воины были опытнее, а драккаров – больше. Но у Харальда был план. Он собирался драться с ним, как с драконом, как гласили легенды в древних сагах. Хитростью и метким ударом.

«Я будто маленький человек против огромного дракона, – промелькнуло у него в голове. – Но скальры в сагах всегда побеждали исполинов. И обо мне напишут в сагах. Сегодня у скальра есть имя, и его имя -Харальд Тихий, а дракона зовут Свен Единовластный. Мои потомки прочтут это, и кровь в их жилах замрёт от гордости».

Воздух был густым и мокрым. Но в этом морозном дыхании, пронизанном иглами, закипела жизнь. Что – то новое, свежее, пробужденное от долгой спячки грубым прикосновением драккаров. Запахло влажной древесиной кораблей, смолой, выступившей на палубах, и едва уловимым, но неотвратимым запахом человеческого пота и горячей крови, что скоро должна была пролиться. Даже ветер, прежде вывший безутешным плачем, теперь гудел в снастях низко и торжествующе. Боги, древние и безжалостные, притихли, наблюдая с ледяных тронов за тем, как их дети готовятся к пляске смерти и славы.

Море мгновенно ожило. Носы ладей с грохотом раскалывали ледяной панцирь. Драккары, сбросив оковы, начали медленное, величавое движение. Паруса, тяжёлые от инея, готовы были расправиться, как крылья дракона, чтобы поймать ветер. Ветер перемен.