Сэр Годфри де Монфор проснулся от того, что по лицу ударил резкий, холодный луч солнца, пробившийся сквозь щель в ставне. Он не вскрикнул и не метнулся – его веки просто медленно разомкнулись, впуская мир обратно. Первым делом – боль. Глухая, ноющая боль в правом плече, отдавленная память о падении с коня под стенами давно забытой крепости где-то на востоке. Потом – тихий стук молотка по наковальне с улицы, далёкий, как эхо из прошлой жизни. И лишь затем – осознание. Сегодня день турнира.

Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь к городу. Аквилон просыпался. Где-то кричали торговцы, зазывая на рынок свежей рыбой и тёплым хлебом. Слышался скрип колёс по булыжникам, ржание лошадей из конюшен постоялого двора «Три Короны», где он остановился. Воздух в комнате был густым и спёртым, пахнущим остывшим пеплом из камина, старым деревом и потом – его собственным, вчерашним, с дороги.

Мысли текли лениво и тягуче, как мёд. Турнир. Суета, блеск, показная удаль. Когда-то это было смыслом, единственным путём славы для младшего сына барона. Теперь же это напоминало ярмарочный балаган. Король мёртв, королевство в руинах, с востока ползёт какая-то неведомая стужа, а они… а мы будем рядиться в железо и ломать друг другу копья ради призрака былой чести и кошелька какого-нибудь жирного герцога, – с горькой усмешкой подумал он.

– Вы проснулись, сэр?

В дверном проёме, почти бесшумно, возникла тщедушная фигура его оруженосца, мальчишки по имени Лу. В руках он бережно нёс аккуратно свёрнутый стеганый гамбезон.

– Кажется, что да, Лу, – голос Годфри прозвучал хрипло, он сглотнул комок в горле. – Каков сегодня зверь?

– Аквилон кипит, сэр! – глаза мальчика горели неподдельным восторгом, который Годфри в себе уже давно подавил. – Улицы запружены народом! Герцог Арахрим обещал турнир, какого свет не видывал! Говорят, наградой будет не только золото, но и земли в Истмарше!

Земли, которые уже топчут копыта уранхайских коней, – мелькнула в голове у рыцаря ядовитая мысль. Но он лишь кивнул, с трудом отрываясь от соломенного тюфяка.

Процесс облачения был древним, почти священным ритуалом, который Лу исполнял с благоговением. Сперва – грубые шерстяные шоссы и рубаха, впитавшая запахи тысяч походов. Потом – стёганый гамбезон, туго зашнурованный на спине. Его плотная простроченная ткань должна была принять на себя первый удар, смягчить его и не дать кольчуге врезаться в тело. Лу работал молча, сосредоточенно, его пальцы ловко управлялись со шнуровкой.

Затем настал черёд доспехов. Первой Лу подал кольчугу – длинную, до колен, с длинными рукавами и кольчужными же рукавицами-митенками. Она осела на плечи Годфри знакомой, тяжёлой, уютной тяжестью. Каждое из десятков тысяч колец было выправлено, очищено от ржавчины и начищено песком до тусклого, серо-стального блеска. Поверх кольчуги надели сюрко из серой ткани – цвета его дома, с вышитым на груди скромным гербом: серебряная башня на лазоревом поле. Сюрко должен был защитить металл от палящего солнца и обозначить его владельца для зрителей и герольдов.

– Теперь пластины, сэр, – прошептал Лу, водружая на его плечи наплечники из толстой воловьей кожи, усиленные стальными накладками. Затем последовали налокотники – стальные чаши, стянутые ремнями вокруг локтей.

Главным элементом защиты был горжет – металлический ошейник, прикрывавший горло и ключицы. Лу застегнул его сзади, и мир для Годфри сузился до щели между горжетом и верхом шлема, который был ещё впереди. Движения головы стали скованными, каждый поворот давался с усилием.

На ноги надели наголенники – изогнутые стальные пластины, крепившиеся к поножам из той же твердой кожи. Последним рыцарю подали меч – длинный, тяжелый, с простой крестовиной и яблоком, обтянутым кожей. Он привычным жестом пристегнул ножны к поясному ремню.

Лу отступил на шаг, окидывая своего господина критическим взглядом мастера. Всё было как надо. Всё, кроме главного.

– Шлем, сэр, – мальчик почтительно протянул ему топфхельм – великий горшковидный шлем, его главное турнирное облачение. Годфри взял его в руки. Цилиндрический, с плоской вершиной и узкими прорезями для обзора – «крестовыми щелями». Внутри – стёганый подшлемник, пропитанный потом и кровью бесчисленных поединков.

Он на мгновение задержался, глядя на своё искажённое отражение в полированной стали. Он видел не только рыцаря, но и человека, запертого в железной клетке условностей, человека, который идёт на бессмысленную потеху, пока настоящий мир рушится у него за спиной. Чувство было гнетущим, словно этот шлем уже надет и душит его.

Но долг есть долг. Сэр Годфри де Монфор глубоко вздохнул и решительным движением водрузил тяжеленную конструкцию на голову. Мир сузился до двух светлых полос, до гулкого эха собственного дыхания и стука собственного сердца, громко отдававшегося в металлической темнице.

Он был готов к выступлению, к исполнению роли, ко всему, но только не к победе.

– Вперёд, Лу, – его голос прозвучал глухо и неестественно громко внутри шлема. – Посмотрим, что за зрелище уготовили нам сегодня.

И он тяжелой, уверенной походкой человека, несущего на себе полцентнера железа, двинулся навстречу шуму толпы, блеску ложной славы и давящей тревоге, что пряталась глубоко внутри, под всеми этими слоями стали и кожи.

Мир снова сжался до двух светлых щелей, залитых пылью и солнцем. Дыхание гремело внутри железного горшка, горячее и влажное, пахнущее сталью и страхом. Сэр Годфри де Монфор вцепился в копейный упор левой рукой, чувствуя, как круп его боевого коня, старого и хитрого Железнобока, вздымается и опадает под ним в такт тяжёлому дыханию. Справа и слева – такие же закованные в сталь искажённые видения, их сюрко пестрели чужими гербами. Прямо напротив, в конце барьера, сидел его противник. Пурпурный сюрко с золотым орлом. Незнакомый герб. Молодой, должно быть, паж, жаждущий славы.

Герольд отступил. Раздался резкий звук рога.

Железнобок, выдрессированный годами, рванул вперёд сам, без шпор. Мир накренился, превратившись в мелькание песка, неба и толпы, чьи лица сливались в одно бесформенное, ревущее пятно. Годфри наклонился вперёд, вжался в высокую луку седла, поймал равновесие. В ушах стоял гул толпы и крови, яростно стучащей в висках. Он не видел лица противника, только щит с орлом, растущий с пугающей скоростью.

Всё решили доли секунды. Чужая пика метнулась к нему, дрогнула на самом острие, целясь в центр щита. Юнец. Ошибка. Годфри лишь на микрон сместил свой щит, подставив его под удар под углом. В следующее мгновение его собственное копьё, будто живое, нашло свою цель – центр щита с орлом.

Удар.

Оглушающий звук. Зрители ощутили на себе вселенское сотрясение. Глухой, сокрушительный удар, от которого затрещали все кости, а зубы сомкнулись сами собой. Его плечо, старое, больное, взвыло резкой болью, но кольчуга и гамбезон приняли на себя львиную долю энергии. Древесина копья треснула, раскололась, вырвала из его руки и разлетелась на щепки, осыпая его и коня градом острых обломков.

Сквозь щели шлема он увидел, как пурпурный щит с орлом неестественно дёрнулся, как фигура противника оторвалась от седла. Молодой рыцарь, не удержавшись, медленно, почти величаво, опрокинулся назад и с тяжёлым, металлическим лязгом грохнулся на песок.

Тишины не было. Её сменил оглушительный рёв толпы, прорвавшийся сквозь гул в ушах. Годфри заставил Железнобока развернуться. Он тяжело дышал, и каждое движение отзывалось болью в плече. Перед ним метались слуги противника, подбегая к поверженному. Тот уже шевелился – слава Пламени, жив.

Годфри поднял руку в знак того, что с ним всё в порядке, и медленно направил коня к своим позициям. Из его мира, ограниченного сталью, доносились обрывки криков: «…Монфор!… Сломил его!… С первой же попытки!..»

Но он не почувствовал триумфа. Лишь знакомую, тягучую усталость и металлический привкус на губах. Он не сражался. Обыденность. Это была для него скорее просто работа. Один молот ударил по наковальне. Просто сегодня его удар оказался точнее.

Лу встретил его сияющим, выхватывая поводья и помогая спешиться. Мальчик что-то кричал, но Годфри почти не слышал его – в ушах всё ещё стоял тот оглушительный грохот. Он лишь кивнул, позволяя оруженосцу принять поводья и провести его в тень, к бочке с водой. Первый бой был выигран. Первая песчинка в часах этого бессмысленного дня. Впереди их было ещё много.

Второй день. Мысли старого рыцаря все еще давили на его разум, как тяжелые тучи перед грозой ясным днем.

Я проснулся, и то хорошо. Что вообще значит «хорошо»? Сознание вернулось ко мне, как плетью по спине -резко и больно, без приглашения и предупреждения. Всё тело ныло единой, сплошной раной. Каждый мускул, каждое сухожилие кричало о вчерашнем позоре. Да, я победил. Разбил щит, выбил из седла юнца. И каждый видел лишь триумф. Никто не видел, как его слуги поднимали его с песка, а он, весь в пыли, смотрел на меня не с ненавистью, а с недоумением. За что? Спрашивал его взгляд. Ради чего этот свирепый, немолодой волк так яростно рвёт глотку первому встречному?

А ради чего? Ради звонкой монеты. Ради возможности заплатить процент Рогару из дома Фиоринов. Чтобы его цепкие и, позолотевшие от монет, пальцы ещё на месяц не потянулись к реликвиям моего рода. Меч отца, кольцо деда с печатью нашего дома – башни на поле… Последнее, что осталось от того мира. Мира, где честь не измерялась весом кошелька.

Я с трудом поднялся с постели. Солнце, бившее в окно, казалось мне насмешкой. Сегодня снова придется облачаться в эту позорную броню. Снова выходить на песок для того, чтобы снова отсрочить неизбежное. Чтобы не стать тем, кем уже почти стал – последним сыном обнищавшего рода, который прокутил даже память о предках.

Мой отец, капитан стражи Каменного Моста, умер, прижимая к груди знамя с гербом нашего дома. Он верил в единство королевства, в долг, в честь. Он оставил мне лишь долги и этот долг. И я буду отвечать. Кровью, потом и даже унижением. Пусть на потеху толпе, жаждущей хлеба и зрелищ. Пусть даже на радость жирным герцогам, развалившимся на своих ложах.

Моя кровь – это моё проклятие. Но, быть может, и моя единственная сила. Сила, чтобы выдержать зло. Чтобы однажды, заплатив все до последней, снять эти латы и уйти. Туда, где не слышен рев толпы. Где тишину нарушает лишь ветер с севера, пахнущий домом.

Сегодня бой будет сложнее. Противник – опытный боец. Но я буду биться яростнее, чем вчера. Не ради аплодисментов, а ради того, чтобы завтра утром Рогар, принимая монеты, лишь кивнул мне с холодной вежливостью ростовщика. И отодвинул железный сундук с моим наследием на ещё один месяц.

Я – Годфри де Монфор из Каменного Моста. И я буду сегодня драться.

Я вышел на улицу, и меня охватила волна гула. Аквилон, всегда шумный, в этот день гудел, как гигантский растревоженный улей. Воздух дрожал от рёва толпы, трубных гласов, ржания сотен коней и криков разносчиков, предлагавших прохладительное и сласти. По улицам, запруженным пестрой толпой, было не пройти – дворяне в бархате и шёлке, купцы в дорогих, но практичных камзолах, простой люд, жаждавший зрелища. Все они текли к герцогским спицевым ристалищам, огромному деревянному амфитеатру, возведённому на главной площади. Над ним реяли десятки знамён – не боевые штандарты былых времён, а пёстрые, вычурные гербы знатных домов, соревнующихся в богатстве и тщеславии.

Сердцем этого безумия была главная ложа, под балдахином из синего шёлка, шитого золотыми лилиями. И в ней восседал он – герцог Арахрим Второй.

Мой выход на поле совпал с его появлением. Трубы проревели, и весь этот шумный сброд замолк, затем разразившись ликующим рёвом.

Я видел его. Не могущего правителя, а изнеженного человека лет сорока с лишним, с одутловатым, бледным лицом. Его тучное тело было облачено в немыслимой роскоши камзол из тёмно-синего бархата, от которого слепило глаза золотым шитьём и тяжёлыми жемчужинами. Он лениво, с видом пресыщенного знатока, обводил взглядом арену. Его глаза, маленькие и заплывшие, скользнули по мне, по моему потрёпанному сюрко с одинокой серебряной башней. В них не было ни интереса, ни признания. Лишь скука. Я был для него всего лишь очередным дикарём, чьей кровью он украсит свой досуг.

Правила были объявлены герольдом. Три курса копья. Победа – тому, кто наберёт больше очков: за точный удар в центр щита, за сломанное копьё, за выбивание из седла. Запрещены были умышленные удары по коню или по человеку, уже лишённому защиты. Убийство считалось дурным тоном и вело к изгнанию с ристалища.

Мой противник, сэр Роланд Ланси, уже ждал меня. Его доспехи сияли под солнцем, на его сюрко красовался гордый золотой дракон на алом поле. Его конь – огромный вороной жеребец – бил копытом, чувствуя напряжение.

Первый курс. Рёв толпы стих, превратившись в напряжённый гул. Звук рога. Рывок. Вперёд. Мой мир превратился в две точки: его щита и острия моего копья. Удар! Глухой, но точный. Наши копья встретились и разлетелись в щепки одновременно. Ничья. Толпа взорвалась ликованием.

Второй курс. Я видел, как он изменил тактику, направив остриё выше, мне в шлем. Рискованный удар, на грани правил. Я успел отклониться, его копьё скользнуло по моему наплечнику, сорвав краску и оставив длинную царапину на стали. Но я держался. Скрежет металла оглушил меня. Очки снова были равны.

Третий курс. Решающий. Я вдохнул воздух, пахнущий потом, кожей и пылью. Не ради герцога. Не ради толпы, а ради того, чтобы завтра утром снова прийти к Рогару и откупить ещё один кусочек своего прошлого. Я вжался в седло, поймал ритм скачки Железнобока.

Мы понеслись навстречу друг другу. В последний миг я не стал целиться в щит. Я опустил остриё чуть ниже, в упор на седло – в точку, где заканчивалась прочная сталь и начиналась уязвимая кожаная посадка.

Удар был сокрушительным. Громким, глухим и вероломным. Моё копьё, не сломавшись, с невероятной силой пришлось точно в цель. Я почувствовал, как что-то поддаётся, ломается точно не дерево, а конструкция. Сэр Роланд, с лицом, искажённым изумлением и болью, не удержался. Его вырвало из седла. Он с грохотом рухнул на песок, а его вороной конь понёсся дальше без седока.

Тишина. А затем – оглушительный, безумный рёв толпы. Я отбросил обломок копья, медленно развернул коня. Герольд объявил мою победу.

Я поднял взгляд на ложу. Герцог Арахрим, наконец-то проявив интерес, аплодировал, улыбаясь той же скучающей, пресыщенной улыбкой. Его взгляд скользнул по мне, как по интересной диковинке. Он видел победу, но не ее цену.

Я спешился. Мои ноги едва держали меня. Но я шёл, чтобы получить свой приз. Не славу и не признание, а всего лишь возможность. Мешок золота, который вернёт мне ещё одну крупицу моего дома. Ещё один глоток воздуха перед тем, как снова надеть эти проклятые латы.