В простецкой кузнице, что ютилась в подсобке таверны «Падший меч», кипела небывалая работа. Неистовый, яростный стук глушил все остальные звуки мира, вытесняя саму мысль о чём-либо, кроме железа и огня. Каждый удар по наковальне был подобен удару гигантского сердца, рождающего в муках нечто новое. Густой, едкий пар от закаляемого железа и угольной пыли висел в воздухе, смешиваясь с запахом пота, старого дерева и жжёного рога – Борд спалил рукав своей куртки в первый же час, не заметив того в исступлении.

Вспышки ослепительного света озаряли закопчённые стены, выхватывая из мрака лики забытых богов, нарисованные когда-то рукой хозяйки заведения. Гном ковал свой молот. В его глазах, покрасневших от бессонницы и жара, отражались неистовые сполохи горна. И в этих отблесках мерещились ему иные картины: презрительные усмешки сородичей на Совете Старейшин, ледяное одиночество заброшенной заставы, где он топил тоску в дешёвом пойле.

Он бил по раскалённому металлу с той же слепой яростью, с какой судьба лупила его самого всю его долгую жизнь. Он вкладывал в каждый удар всю свою боль, всю горечь изгнания и всю ярость, а железо, шипя и покорно деформируясь, жадно поглощало её, становясь крепче и злее. Каждая отскочившая искра была крупицей его души, обретающей наконец форму и силу. И с каждым размахом бесформенная болванка начинала обретать грозную, неумолимую форму боевого молота. Он ковал оружие, выковывая самого себя заново. Себя нового, закалённого яростью и болью, которому больше некуда было отступать.

Три дня и три ночи не угасал огонь в горне. Три дня и три ночи звенела наковальня, а мозолистые руки Борда, изуродованные ожогами и старыми шрамами, не знали усталости, движимые единой целью.

И вот он был готов.

Молот лежал на наковальне, тяжёлый, массивный, дышащий остаточным жаром. Рукоять из тёмного дуба, обвитая для верности стальной проволокой, была выточена так, что казалась продолжением костей. Головка – с одной стороны идеально ровная ударная плоскость, способная расплющить шлем, с другой – острый клюв, готовый пробить любую броню. Металл был узорчатым, с волнообразными следами ковки – «кровью души», как называли это гномы, знаком того, что в сталь была вложена не просто сила, а вся ярость кузнеца.

Борд с наслаждением сжимал рукоять. Она идеально легла в его ладонь. Вес был тяжелым, он напомнил ему о былой уверенности и целостности. Он был снова гномом.

Жажда, звериная и настоящая, заставила его направиться в таверну. Но не за забвением на дне кружки – плоть требовала подкрепления перед долгими ночами работы, что были ещё впереди. Ему предстояло ковать уже не для себя, а для войны.

В таверне царил непривычный шум. Пришли новые гости. Солдаты. Целый отряд, не меньше двадцати человек. Они вальяжно раскинулись за столами, оттеснив местных завсегдатаев. От них пахло жареным мясом, пивом и самодовольством. Они были сыты, довольны и громки. Их щёки лоснились от жира, а тугие ремни на их униформах явно потуже затянулись на отяжелевших животах.

Борд молча наблюдал за этим, опираясь на свой новорождённый молот. Его цепкий взгляд кузнеца, привыкший видеть в железе и её историю, скользил по их снаряжению, читая её как открытую книгу.

Кираса одного из них была вмятиной размером с кулак. Удар явно не от копья или меча, а от удара дубины или окованного железом колеса телеги. Сталь треснула по краю вмятины, что говорило о дикой, нерасчетливой силе удара.

Бригантина другого солдата была в плачевном состоянии. Кожаная основа, на которую крепились стальные пластины, была порвана в клочья, будто её рвали зубами или баграми. Несколько пластин висели на последней заклёпке, другие были погнуты внутрь, с явными следами ударов тупыми предметами. Борд понял, что это были не боевые повреждения, а следы отчаянного, яростного, но плохо вооружённого сопротивления.

Наплечники-сполдеры у многих были не просто погнуты – их отогнули и сорвали с кожаных ремней, которыми те крепились к кирасе. Кто-то просто сильными рывками рвал их с тел, ломая крепления.

Наголенники-гребешки и набедренники-туссии отсутствовали у большинства – первое, что скидывают в бегстве или в жаркой схватке, где нужна подвижность, а не защита. Но эти люди не бежали. Они, судя по их сытым лицам, были победителями. Значит, они сознательно сняли их для удобства – возможно, чтобы бегать за своими жертвами.

Их оружие было в относительном порядке, но на клинках одного-двух мечей, Борд заметил тёмные, плохо оттёртые пятна, въевшиеся в сталь у самого основания – кровь, которая успела запечься и сгореть на металле, пока они приводили себя в порядок после возможного «подавления бунта».

– Эй, хозяйка! – громко крикнул один из них, сержант, хлопая ладонью по столу. – Слышал, у тебя гном-кузнец прячется! Пусть выйдет, у нас для него работёнка! Небось, засиделся без дела!

Он самодовольно оглядел своих товарищей, те одобрительно зашумели.

– Мы недавно бунт в одной деревне подавили, – продолжил он, играя монетой в пальцах. – Мелкая возня, но железо всё помяли. Надо подправить. Заплатим, не сомневайся! Нам теперь за подвиги щедро платят!

Он бросил на стол туго набитый кошель. Серебряные монеты звякнули громко и вызывающе.

– Работы у нашего кузнеца хватает и без ваших подачек, – раздался холодный голос Агнессы. Она не двигалась с места за стойкой, лишь бросала на солдат тяжёлый, оценивающий взгляд. – Складывайте своё железо у кузницы и не мешайте людям.

Но солдаты лишь громче рассмеялись, явно чувствуя себя хозяевами положения. Они с шумом принялись снимать свои доспехи, с глухим стуком кидая их в кучу у входа в кузницу. В их движениях была развязная уверенность тех, кто знает, что им всё сойдёт с рук.

Борд сжал рукоять молота. Холодная тяжесть инструмента была твёрдой и реальной в отличие от их грязной лжи. Он видел в них не солдат, а мясников в латах. Этим людям смерть короля и великая распря были не бедой, а возможностью. Они процветали в этом хаосе, грабя и убивая под видом наведения порядка. Им не нужен был кузнец, чтобы чинить доспехи. Им нужен был кузнец, чтобы чинить видимость законности, пока они творят свой беспредел.

Первая кровь на этом молоте… Понял он, вполне может быть и не чудовищной. Она может быть человеческой. И от этой мысли его рука крепко сжала дубовую рукоять.

Борд медленно перевёл взгляд с груды искалеченных доспехов на сытое, самодовольное лицо сержанта. Ярость, которую он так долго вкладывал в металл, закипела в нём, требуя выхода. Он сделал шаг вперёд, и тяжёлый молот с лёгким скрежетом прочертил по полу.

– Твои люди, – голос гнома пророкотал низко, как подземный гром, – пахнут трусостью и чужим добром. И ты пахнешь хуже всех.

Шум в таверне стих мгновенно. Все взгляды устремились на гнома. Сержант замер с кружкой на полпути ко рту, его наглое выражение лица сменилось на ошеломлённое, а затем гневное.

– Что ты сказал, мешок с костями? – он отставил кружку и поднялся, его рука опустилась на эфес меча.

– Я сказал, что видел, как воюют настоящие воины, – Борд не повышал голос, но каждое слово било точно в цель. – Их доспехи пробиты честной сталью. Твоя бригантина порвана, когда ты отбивался от вил? А кираса продавлена, когда тебя сбили с ног и били камнем по груди?

Сержант побагровел. Его люди застыли в нерешительности.

– Я заткну твою пьяную глотку! – прошипел он.

– Не пил я ещё, – холодно парировал гном. – А вот ты, кажется, уже слишком пьян, чтобы выйти один на один и доказать, что у тебя есть хоть капля чести. Или ты только на безоружных женщин способен?

Это было прямым оскорблением. Закон был прост: вызван на поединок – ответь или будь опозорен навеки. Сержант, понимая это, сжал кулаки. Вызвать на бой гнома самому – ниже его достоинства. Но и отступать нельзя.

– Со мной мериться? Грязи под ногтями моим не стоишь, – фыркнул он, но голос дрогнул. Он окинул взглядом своих людей и кивком подозвал самого крупного из них – здоровенного детина с бычьей шеей и пустыми, жестокими глазами. – Развлеки карлика, Гастин. Пусть узнает, с кем шутит.

Гигант с тупой усмешкой вышел вперёд, снимая с плеча тяжёлый боевой топор. Он был на три головы выше Борда и втрое шире в плечах.

Борд лишь мотнул головой, разминая плечи. Он не стал занимать стойку, лишь удобнее перехватил рукоять молота.

Атака солдата была стремительной и простой – мощный рубящий удар сверху, рассчитанный на то, чтобы раскроить гному череп пополам. Но Борд не стал блокировать. Он сделал короткий шаг в сторону, и тяжёлое лезвие со свистом рассекло воздух в сантиметре от его плеча, громко стукнувшись об пол.

Инерция удара заставила солдата на мгновение потерять равновесие. Этого мгновения гному хватило.

Молот Борда взметнулся вихрем сбоку. Он не целился в голову или корпус. Со звонким, влажным хрустом стальной клюв молота обрушился на коленную чашечку солдата.

Кость не сломалась – она раскололась на осколки. Раздался нечеловеческий, животный вопль. Солдат рухнул на пол, хватая себя за развороченное колено, из которого торчали белые обломки и хлестала алая кровь, заливающая пол.

Он не успел издать второй звук. Борд, двигаясь с пугающей для его коренастой фигуры скоростью, уже был над ним. Вторая очередь молота, на этот раз плоской ударной частью, со всей силы обрушилась на кисть его руки, всё ещё сжимавшую топор. Раздался ещё один тошнотворный хруст – пальцы и запястье были превращены в кровавое месиво.

Солдат забился в беззвучном крике, его тело сотрясали конвульсии агонии.

Борд стоял над ним, тяжело дыша. Его лицо было искажено от ярости и холодной, безжалостной концентрацией мастера, выполняющего грязную работу. Он поднял взгляд на сержанта. В таверне стояла гробовая тишина, нарушаемая только хрипами истязуемого и тяжёлым звуком капель крови, падающих с клюва молота на деревянный пол.

– Твой лучший? – спросил гном тихо, и в этой тишине его слова прозвучали громче любого крика. – Жаль. Он сломался слишком быстро. Как и всё, к чему прикасается твоя поганая рука.

Он не сводил глаз с сержанта, давая тому понять, что он – следующий. Воздух напружинился, ожидая, дрожит ли рука командира у эфеса меча. Первая кровь была пролита. И все поняли, что это только начало.

Гном накинулся на сержанта так быстро, что свеча на столе погасла. Тот даже не успел вскрикнуть, лишь глаза его расширились от немого ужаса. Короткое, сокрушительное движение, вложившее всю ярость Борда в этот рывок. Боевой молот со свистом рассек воздух и обрушился на голову сержанта с мокрым, костлявым хрустом. Голова с плеч слетела и с глухим стуком покатилась по полу, оставляя темно – красный след. Безжизненное тело рухнуло рядом, судорожно дёрнувшись в последнем спазме.

В таверне повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением поленьев в камине и тяжёлым дыханием гнома. Потом послышался лязг – один из солдат, бледный как смерть, уронил меч.

– Следующий? – голос Борда пророкотал низко, словно из пещеры. Он вёл взглядом по оцепеневшим солдатам. Его глаза, налитые кровью от жара кузницы и ярости, пылали, как раскалённые угли. -Хорошее слово для ваших надгробий…

Солдаты молча, пятясь, отступали к выходу. Их спесь испарилась, сменившись животным страхом. Они были стаей шакалов, наткнувшейся на голодного волка. Их взгляды метнулись к Агнессе, застывшей за стойкой. И в их глазах читался испуг. Глухой ужас перед тем, что они, казалось, узнали. Они слышали отголоски. Отзвуки старой песни, где одна воительница с мечом положила целый отряд таких же наёмных псов.

– Заберите своё дерьмо, – бросила им вдогонку Агнесса, и в её голосе зазвенела сталь. – И этого ублюдка. И чтобы духу вашего здесь больше не было.

Они, спотыкаясь, подхватили своего искалеченного товарища и, не глядя на обезглавленное тело сержанта, повалили вон из таверны, в метельную тьму. Дверь захлопнулась.

Взгляд Борда скользнул по брошенным доспехам. Чёрные, безликие, словно вырезанные из куска ночи. Униформа убийц. Он мысленно видел их путь – на восток, туда, где Холод уже гулял по полям, где деревни замирали в ожидании беды. Эти люди шли туда не как воины, а как воры и мясники на бойню. Стая голодных псов, которых спустили с цепи. Они несли собой лишь смерть. Простую, тихую, безличную смерть ради наживы.

И гном подумал, что лютость этих людей когда-нибудь обернётся против них самих. Что в этих лесах, под покровом вечной метели, водятся твари и похуже. Существа, для которых человеческая жестокость – лишь детская забава. Чудища, что не знают ни пощады, ни страха – лишь бесконечную, всепоглощающую жажду разрушения. И чёрные латы не спасут их тогда. Встретят они в лесах не простых селян с косами, а нечто древнее и куда более голодное. Нечто, что само привыкло охотиться.

Ночь плотно укрыла «Падший меч». В большом зале было тихо, лишь потрескивали дрова в камине. Борд сидел на чурбаке, неподвижно уставившись на пламя. Его коренастая фигура казалась высеченной из камня.

Агнесса подсела к нему молча, поставив между ними два глиняных кувшина с элем.

– Я была там, когда началась Война Трёх Морей, – начала она тихо. – Тогда всё казалось простым. Есть наши, есть враги. Я была в пехоте. Видела, как рушатся королевства.

Она сделала глоток, взгляд стал отрешенным.

– Мы брали один форт. Его защищал старый граф, верный королю. Его люди бились до последнего. А потом пришли те, кто шёл за нами. Бандиты, сброд. Они убили графа, разграбили всё. А наутро их предводителя уже представляли герцогу как «верного союзника». И земли убитого ему же и пожаловали.

Агнесса повернулась к Борду.

– Вот скажи мне, кузнец… Как появляются монархи? Именно такие люди. Убийцы и воры, которые сколотили состояние на чужой крови. Потом их дети будут писать законы. Внуки – править королевствами. И все забудут, с чего всё началось.

Борд молча слушал, его грубые пальцы сжимали кувшин.

– Металл не врёт, – проскрипел он. – Чтобы выковать клинок, нужны жар, молот и наковальня. Хаос – это и есть жар. Сильный, сжигающий всё. Люди… одни ломаются, другие гнутся. А третьи в этом аду закаляются. Становятся твёрже.

Он отпил из кувшина.

– Короли появляются потому, что после пожара остаются угли. Самые жадные, самые цепкие. Они правят не по праву, а потому что вокруг не осталось никого, кто мог бы им сказать «нет». Все, кто мог, либо сгорели, либо сами стали углями. Зло пляшет, пока добро боится. И пока ты не взял в руки оружие -зло будет править.

Он замолчал. В таверне было слышно, как завывает ветер за стенами.

– Так было всегда, – тихо сказала Агнесса.

И в этот момент из самого тёмного угла таверны тихо полились звуки лютни. Одинокий бард, чьё лицо скрывал капюшон, начал наигрывать медленную, убаюкивающую мелодию. Но колыбельная эта была не для живых. Голос его, сиплый и проникновенный, запел о конце, и каждое слово ложилось на тишину, как снег на могилу:

Умер король, сыграл свою роль,

Утихла боль и сладка уже соль…

Борд и Агнесса замолчали, повернувшись к звуку. Песня витала под потолком, смешиваясь с дымом и треском поленьев.

Была ли война, была ли она?

Такова цена, беспокойного сна…

Агнесса сжала кулаки. Она смотрела в огонь, но видела, должно быть, иное пламя – пожарища той самой войны.

Пуст этот трон, не тревожь его сон,

Таков уж закон, замка без окон…

Борд мрачно хмыкнул, созвучно строчкам. Его взгляд упал на запертую дверь, за которой скрылись люди в чёрных латах.

Засыпан курган и к утру туман,

Как ураган, превратит его в бархан…

Песня барда повествовала не о прошлом. Она пророчила будущее. Общее для всех.

Солнца больше нет, не наступит рассвет,

Свободен валет и распущен совет…

– Свободен, – с горькой усмешкой повторила Агнесса. – Чтобы снова стать пешкой в чужой игре.

Воины из стали, на дам похожи стали,

Их руки устали, в сами на поклон упали…

– Устали от грабежа, – проскрипел Борд. – Теперь хотят, чтобы им кланялись.

Замок дурью охвачен, шут рыцарем назначен,

И что было на волчьем, теперь что-то на собачьем,

И вот первый снег, а за ним и врагов набег,

Муж уже не оберег, на уме лишь одно – побег.

Последние аккорды лютни затихли, растворившись в тяжёлом молчании таверны. Бард в углу не двигался, слившись с тьмой.

– Вот он, ответ на твой вопрос, – тихо сказал Борд, всё ещё глядя в огонь. – Так и появляются короли. Из дурного сна. Из пепла. Пока одни воюют и умирают под чужие песни, другие грабят и назначают шутов рыцарями. Когда такое происходит что -то да случается. И вот теперь после весны приходит снова зима.

Он поднял на Агнессу свой суровый взгляд.

– И всё начинается сначала. Только снег каждый раз ложится на всё больше костей.

Снаружи ветер завыл громче, словно вторил его словам. Предвещая тот самый вражий набег. И тот самый побег – не от врага, а от самих себя.