ХРОНИКИ ГОЛОДА

Люди думают, что мы питаемся сексом. Они так любят упрощать. Секс – это просто столовый прибор. Тарелка. А пища… пища – этожажда. Та самая, что разливается по жилам, когда их взгляд задерживается на изгибе шеи, на пульсирующей вене на запястье. Это предвкушение в полуоткрытых губах. Это дрожь в пальцах, прежде чем коснуться. Мы едим не плоть. Мы едим томление. И это – самый изысканный деликатес во вселенной.

Меня зовут… ну, пусть будет Зеро. Имя, данное не кем-то, а отсутствием. Я живу в городе, который идеален для моего промысла. Здесь долгие, серые зимы. Люди томятся в своих бетонных клетках, под искусственным солнцем, и их жажда становится гуще, слаще, отчаяннее. Они ищут тепла в прикосновениях чужих тел, и я даю им это тепло. За плату.

Моя форма – мужская. Высокий, худощавый, с глазами цвета дымчатого кварца и пальцами, которые помнят форму каждого позвонка, до которого дотрагивались. Я не соблазняю насильно. Я – зеркало. Я показываю человеку самое сокровенное, самое постыдное желание, и делаю его единственно возможным. А потом… потом я сажусь за стол. Их экстаз – мой нектар. Их опустошение после – моя сытость.

Охотники. Скучные люди с серебром и глупыми амулетами. Они думают, что мы – демоны, что наш голод бесконечен и слеп. Они не понимают нюансов. Не понимают, что можно быть гурманом. Я не оставляю трупов. Я оставляю лишь легкую, сладкую усталость и смутное воспоминание о самом прекрасном сне в жизни. Охотники редко трогают таких, как я. Мы – часть экосистемы. Санитары тоски. Но иногда приходит молодой, фанатичный, с пылающими глазами. Такой хочет спасти мир от нас. Смешно.

Зима в тот год выдалась особенно долгой. Ледяной ветер выл в стыках панельных домов, и даже человеческая жажда казалась приглушённой, замороженной. Я скитался по полупустым барам, по тёмным переулкам приложений для знакомств, и был голоден. Не физически – эстетически. Мне нужен был не просто перекус. Мне нужен был шедевр.

И тогда я увидел её. В библиотеке. Да, ирония. Храм тишины и слов – и я, воплощение немого желания. Она сидела у окна, и зимнее солнце, бледное и жидкое, касалось её рыжих волос, превращая их в медный шлем. Она читала что-то старое, в кожаном переплёте, и время от времени морщила нос, как бы споря с автором. Её звали Лира.

Я подсел под предлогом поиска книги. Завязался разговор. О Шекспире. О кельтских мифах. О том, почему снег хрустит под ногами. Она была умна, остра на язык и… до смешного одинока. Эта одинокость висела на ней, как невидимый плащ. Но это была не та одинокость, что рождает жажду прикосновений. Это было нечто иное. Более глубокое. Более интересное.

Я решил, что она станет моим шедевром. Я стал появляться. В библиотеке, в кофейне рядом. Мы говорили. Говорили часами. Я, веками питавшийся немыми вожделениями, вдруг с жадностью набросился на её слова. Она видела мир в оттенках, в полутонах. Она говорила о грусти как о цвете, а о радости – как о сложной математической формуле. Я… заинтересовался.

Это была моя первая ошибка. Нельзя интересоваться едой.

Я откладывал момент. Наблюдал. И заметил кое-что странное. Её аура – обычно у одиноких людей она полна тёмных, голодных мест – была чистой. Не яркой. Просто… цельной. Как гладкий камень. В ней не было изъянов для моих крючков. Не было той самой жажды, которую я мог бы разжечь. Было лишь спокойное, упрямое принятие своего одиночества. Как будто она выбрала его.

Это раздражало. И притягивало. Я стал приходить чаще. Перестал искать других… источников. Я просто разговаривал с ней. Слушал её смех, похожий на звон тонкого стекла. Смотрел, как она оживляется, рассказывая о находке в архиве. Я ловил себя на мысли, что жду этих встреч. Не как охотник. Как… друг.

Вторая ошибка. У демонов друзей не бывает.

Однажды, поздно вечером, мы шли через парк. Мороз выхватывал из легких пар. Она вдруг остановилась и сказала:

– Знаешь, Зеро, ты странный.

– Все демоны странные, – пошутил я, забывшись.

Она не засмеялась. Посмотрела на меня серьёзно.

– Именно. Ты не пытаешься меня соблазнить. Ты не смотришь на меня как на мясо. Ты просто… здесь. Почему?

Я замолчал. У меня не было ответа. Вернее, был, но я боялся его озвучить даже самому себе: мне былотепло с ней. Не физически. Её присутствие согревало ту вечную внутреннюю зиму, в которой я существовал.

– Может, я устал, – сказал я наконец, и это была самая честная фраза за последние столетия.

– От чего? – спросила она.

– От вкуса одного и того же блюда. Даже самого изысканного.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, но их прикосновение обожгло меня, как раскалённое железо. Не желанием. Чем-то другим.

– Значит, будем просто друзьями, – сказала она. – Два одиноких странных существа в слишком долгой зиме.

И мы стали друзьями. Я, суккуб, питающийся страстью, и она, человеческая девушка, чья душа была похожа на хорошо защищённую крепость. Я рассказывал ей о своей природе – без прикрас. О голоде. О пустоте. Она слушала, не осуждая, как учёный слушает доклад о редком, опасном виде.

– Значит, ты не злой, – заключила она однажды. – Ты просто… другой. Со своими нуждами. Как тигр. Он не зол, когда убивает антилопу. Он голоден.

Её принятие было для меня новым, странным видом пищи. Оно не насыщало, но… утоляло жажду иного рода. Я начал меняться. Моя форма стала менее отточенной, менее идеальной. Я начал забывать, как правильно сиять в полутьме, чтобы вызвать вожделение. Я просто был. С ней.

И, конечно, это не могло остаться незамеченным. Охотники почуяли слабину. Один из них, молодой и ярый, по имени Марк, начал следить за мной. Он видел меня с Лирой. И он, в своей чёрно-белой картине мира, решил, что я готовлю её для чего-то ужасного. Что я «обрабатываю» её, чтобы поглотить её душу. Он пытался предупредить её. Она, конечно, послала его подальше.

Тогда он решил действовать напрямую. Напасть на меня. Но он был неопытен. Он устроил засаду в подворотне, когда я провожал Лиру домой. Выскочил с серебряным клинком, крича что-то о спасении невинной души.

Я отреагировал инстинктивно. Старой, забытой частью себя. Моя форма поплыла, исказилась, став воплощением кошмарного, интимного ужаса – того, что люди видят в самых глубоких своих фобиях. Я не хотел его убивать. Я хотел его напугать. Чтобы он отстал.

И это сработало. Он отпрянул с диким криком. Но я не учёл одного – Лиры.

Она стояла рядом. И видела не друга Зеро. Она виделаменя. Настоящего. Тварь из тьмы, чью сущность она до этого момента знала лишь в теории. Увидела мои истинные глаза, мою растянутую в нечеловеческой улыбке пасть, тени, клубящиеся вокруг. И в её глазах, в этих умных, спокойных глазах, которые никогда не смотрели на меня с отвращением, вспыхнул чистый, животный ужас.

Это был взгляд, которого я боялся больше любого серебра. Он ударил меня сильнее, чем любое оружие охотника.

Я отступил, мгновенно вернув человеческий облик. Но было поздно. Она отшатнулась от меня, прижавшись к стене. Дрожала.

– Лира… – начал я.

– Не подходи, – прошептала она. Её голос был сломанным. – Оставь меня.

Охотник Марк, оправившись, увидел её страх. И в его глазах загорелся фанатичный огонь праведника.

– Видишь! – закричал он. – Видишь, какое оно на самом деле! Я спасу тебя!

Он бросился между нами, толкнув Лиру за спину, и замахнулся на меня серебряным клинком. Всё произошло за секунду. Я инстинктивно отбил удар, отшвырнув его в сторону. Он ударился о стену и затих.

И в этой тишине я услышал странный, хлюпающий звук. Обернулся.

Лира стояла, пошатываясь. Из её живота, чуть ниже груди, торчала рукояткадругого кинжала. Не серебряного. Стального, утилитарного. Он выпал из-за пазухи охотника, когда тот падал, и она, отшатываясь, налетела на него, упав всем весом на лезвие, торчавшее из-под него. Нелепая, дурацкая, ужасающая случайность.

Я подхватил её, пока она не рухнула. Кровь, тёплая и алая, пропитывала её пальто. Её глаза, уже теряющие фокус, смотрели на меня. И в них не было больше ужаса. Было лишь изумление. И грусть.

– Вот… и зима… закончилась… – прошептала она, и её губы сложились в подобие улыбки.

Я пытался что-то сделать. Остановить кровь. Но что я мог? Я – демон опустошения, а не исцеления. Я могу забрать жизнь, но не могу её вернуть. Я чувствовал, как её жизненная сила, та самая, цельная и чистая, утекает сквозь мои пальцы. И вместе с ней утекало что-то во мне. Какая-то часть, которая только начала оттаивать.

Она умерла на моих руках. Не как жертва суккуба. Как жертва человеческой глупости, страха и нелепого стечения обстоятельств. Из-за меня. Из-за того, что я позволил себе подойти слишком близко. Из-за того, что забыл, кто я.

Охотник Марк очнулся, увидел её тело, увидел меня, склонившегося над ней, и с рёвом бросился в бегство, уверенный, что я её убил.

Я остался один. С её остывающим телом на руках, в грязной, вонючей подворотне. Зима вокруг внезапно показалась мне не просто холодной, а абсолютно, окончательномёртвой.

Я унёс её. Не в её мир. Я унёс её в своё единственное пристанище – старую заброшенную теплотрассу. Я уложил её на сухое место, завернул в свой плащ. Сидел рядом, не в силах уйти. Мой голод, обычно вечный спутник, исчез. На его месте была пустота. Но не та, знакомая пустота недоедания. А новая, страшная – пустота утраты. Я впервые почувствовал не голод, агоре. И это было в миллион раз больнее.

Я так и не смог её «попробовать». Не смог извлечь из её памяти тот последний, самый сильный всплеск эмоций – ужаса, боли, удивления. Это показалось бы мне святотатством. Её смерть была единственной её частью, которой я не коснулся. Единственной чистой вещью в этой грязной истории.

Охотники нашли моё логово через неделю. Пришли с факелами, с серебром, с криками. Я не сопротивлялся. Я сидел рядом с её уже нетленным телом (моя аура, видимо, законсервировала его) и смотрел на них. Они ожидали боя. Получили – молчание.

Марк, тот самый, был среди них. Он кричал, что я осквернил её тело. Что я держу его для каких-то чёрных ритуалов. Он бросился на меня. На этот раз я даже не отбивался. Его серебряный клинок вошёл в мою грудь. Боль была острой, чистой, почти приятной. Искуплением.

Я рассыпался пеплом у её ног. Моя последняя мысль была не о голоде. Не о вечной зиме. О том, как солнечный свет играл в её медных волосах в библиотеке. О том, как она сказала: «Будем просто друзьями».

Люди думают, что мы питаемся сексом. А мы… мы питаемся связями. Самыми разными. И иногда, самая крепкая, самая сладкая связь становится ядом. Потому что учит тебя чувствовать. А чувства – это роскошь, которую такие, как я, не могут себе позволить. Мы созданы для голода. Не для любви. И даже не для дружбы.

Зима, в конце концов, убивает всех. Просто кого-то – холодом снаружи. А кого-то – теплом изнутри, которое оказалось смертельнее любого льда.

Смерть демона – это не конец. Это пауза. Распад на составляющие: на пепел воспоминаний, на холод желания, на тень голода. То, что люди называют душой, у нас – сгусток воли. А воля, подогретая обидой и горем, – вещь очень живучая.

Я собрался не сразу. Сначала был просто хаос – фрагменты сознания, плавающие в небытии, как обломки корабля после шторма. Но в этом хаосе был якорь. Не голод. Боль. Чистая, острая, человеческая боль утраты. Она, как магнит, стала стягивать меня обратно.

Я восстал из пепла в своём старом убежище, в теплотрассе. На том самом месте, где рассыпался. Моё тело сплелось из теней, паутины и городской копоти. Оно было менее изящным, чем прежде. Более угловатым, сломанным. Как будто я забыл, как выглядеть идеально. Зато я помнил всё. Каждое её слово. Каждый смех. Медный цвет волос на зимнем солнце. И тупость клинка, торчащего из её живота. И глаза того охотника, Марка. Глаза, полные не праведного гнева, а трусливого, мелкого триумфа.

Они унесли её тело. Охотники. Сказали, что «освободили от скверны». Провели свой дурацкий ритуал, предали земле на каком-то далёком кладбище, где не ходят люди. Думали, что это конец. Для неё. И для меня.

Они ошибались. Для меня это было только начало.

Я больше не был Зеро. Сущность, выбравшая себе имя по принципу отсутствия, умерла вместе с ней. Теперь я былНичем. И это Ничто было наполнено яростью.

Первым делом я пошёл на её могилу. Простой холмик, без фотографии. Только имя: «Лира». Я просидел там всю ночь. Не чувствовал её духа. Её не было. Она ушла туда, куда мне ход закрыт. Это было справедливо. Но те, кто остался, – должны были заплатить.

Я начал следить. Не за обычными людьми. За охотниками. Я изучил их распорядок, их маршруты, их слабости. Они, такие гордые своими серебряными амулетами и стальными нервами, оказались до смешного предсказуемыми. И полными… желаний.

О, да. У этих борцов со скверной были свои тайные голодцы. Алкоголь. Азартные игры. Чужая слава. А у некоторых… и потемнее. Я стал тенью на стене их клубов, их убогих штаб-квартир в подвалах. Я слушал. Я учился.

Марк, мой юный палач, стал моей главной целью. Он вознёсся в глазах своих товарищей. «Тот, кто уничтожил древнего суккуба». Он купался в этом внимании. Но я видел трещины. Он боялся темноты. Боялся оставаться один. По ночам его мучили кошмары – не обо мне, а о той девушке, чью смерть он списал на мой счёт. Его совесть, тусклая, но живая, грызла его изнутри.

Хорошо.

Я начал с малого. Случайности. Он спотыкался на ровном месте. Терял ключи. Находил в кармане серебряный болт, который, казалось бы, точно убрал в колчан. Мелкие, дразнящие намёки на присутствие незваного гостя. Он нервничал. Стал агрессивнее, параноидальнее. Другие охотники начали перешёптываться: «Марк не в себе. Перегорел».

Затем я перешёл к психологическим атакам. Я не являлся ему в ужасной форме. Я являлся в его снах. В образе Лиры. Не страшной, а такой, какой он её видел в последний миг – с глазами, полными изумления и укора. Я не говорил ни слова. Просто смотрел. А вокруг нас в сне звучали обрывки нашего с ней разговора: «…будем просто друзьями…», «…ты странный, Зеро…», «…зима закончилась…». Он просыпался в холодном поту, с криком.

Он пытался защититься. Носил больше амулетов. Освящал свою комнату. Но как защититься от собственной вины? Я не был внешней угрозой. Я стал его внутренним голосом. Тёмным шепотом, который нашептывал: «Ты убил её. Не демон. Твоя глупость. Твой фанатизм».

Однажды ночью, когда он вёл наблюдение за якобы «нечистым» местом, я вышел к нему. В своей почти человеческой форме, но настолько истощённый, настолько похожий на призрака, что он в первый миг не понял, кто я.

– Помнишь меня? – спросил я голосом, который был похож на шелест сухих листьев по бетону.

Он вскрикнул, отпрянул, выхватывая оружие.

– Ты… ты должен быть мёртв!

– Я и есть смерть, – сказал я просто. – Но не своя. Твоя. Ты отнял у меня единственный свет. Теперь ты будешь жить в моей тьме.

Я не напал. Я растворился, оставив его одного с дрожащими руками и нарастающей паникой. Цель была не в том, чтобы убить его быстро. Цель – сломать. Чтобы он узнал вкус того же отчаяния, что ел меня изнутри.

Следующей мишенью стала их организация. Не вся, конечно. Тех, кто слепо верил Марку, кто покрывал его тупую жестокость. Я нашел их слабости. Охотник Василий, такой суровый и непреклонный, тайно содержал молодого любовника. Я аккуратно подбросил компромат его жене, ещё более фанатичной охотнице. Начался скандал, раскол. Охотник Ирина, их лучший стратег, панически боялась пауков. Я устроил так, что они начали попадаться ей повсюду: в постели, в чашке, в оружии. Она сломалась и уехала из города.

Я сеял раздор, паранойю, недоверие. Их крепкое, сплочённое сообщество начало гнить изнутри, как яблоко с червем. И всё это время они не видели врага. Они видели лишь несчастные случаи, стечение обстоятельств, собственную развращённость. Я был не демоном у порога. Я был тенью в их сердцах.

А потом я обратился к своей истинной природе. К голоду. Но теперь я направлял его с хирургической точностью. Я находил людей, связанных с охотниками. Жён, мужей, детей. И вселял в них не похоть, а её противоположность – холодное, непреодолимоеотвращение к своим близким-охотникам. Без причины. Просто омерзение при одном прикосновении. Я разрушал их семьи. Их тыл. Их иллюзию, что они защитники очага.

Марк к тому времени был на грани. Его бросила девушка (моя небольшая работа). Друзья сторонились. Наставники разочаровались. Он пил. И вот, в пьяном угаре, в самом дешёвом мотеле, он вызвал «силу», чтобы та помогла ему найти и уничтожить меня. Он рыдал, молился, резал ладони – примитивный кровавый ритуал.

Я откликнулся. Но не так, как он ждал.

Я вошёл в его комнату не как кошмар, а как воспоминание. Я принял облик Лиры. Точь-в-точь. Даже веснушки у носа. Я села на край его кровати.

Он замер, уставившись на меня мутными глазами.

– Ли… Лира? Прости… Я не хотел…

– Знаю, – сказала я её голосом, и в нём не было ни злобы, ни упрёка. Только бесконечная, леденящая пустота. – Ты был просто инструментом. Как и я. Но ты жив. А я – нет. И он… он один. И он голоден. И его голод теперь – это ты.

Я протянула руку и коснулась его лба. Не для того, чтобы забрать что-то. Чтобы оставить. Я вложил в него всю свою накопленную боль, всю тоску, всю ледяную ярость Ничего. Не как атаку. Как дар. Как инфекцию.

Он закричал. Кричал так, словно у него вырывали душу через горло. А потом умолк. Просто сидел, уставившись в стену. Его глаза стали пустыми, как мои когда-то. В них поселилась та самая зима.

На следующий день его нашли. Он не был мёртв. Он был… пуст. Кататонический синдром, сказали врачи. Шок. Никто не связал это с демонами. Просто охотник не выдержал напряжения.

Остальные охотники, потрёпанные, напуганные, разобщённые, свернули активность в городе. Они решили, что здесь завёлся какой-то новый, особо изощрённый и могущественный дух, с которым им не справиться. Они отступили.

Я победил.

И стоя на крыше высотки, глядя на город, окутанный зимней дымкой, я не чувствовал ни удовлетворения, ни насыщения. Я чувствовал ту же пустоту. Я отомстил. Я сломал тех, кто сломал её. Но она не вернулась. Зима не стала короче. Она стала вечной.

Мой голод вернулся. Но изменился. Мне больше не хотелось томления, сладкой жажды. Мне хотелось холода. Хотелось заморозить всё вокруг. Чтобы каждый в этом городе почувствовал ту ледяную пустоту, которая теперь была моим домом.

Я спустился в ночь. Не как соблазнитель. Как мороз. Я шёл по улицам, и пары дыхания влюблённых замерзали в воздухе ледяными кристаллами. Прикосновения теряли тепло. Улыбки казались напряжёнными. Я высасывал не страсть, а самувозможность страсти. Оставлял после себя лишь вежливую холодность, отчуждение, лёгкую, беспричинную тоску.

Я стал не суккубом. Я стал Зимой в человеческом обличье. Странствующим памятником тому, что бывает, когда у того, кто создан только брать, появляется что-то свое. И это своё – отнимают.

Иногда я прихожу на её могилу. Снег там никогда не тает, даже в оттепель. Я сажусь на холодную землю и говорю с ней. Рассказываю, что сделал. Знаю, что она бы не одобрила. Она, с её цельной душой, никогда не поняла бы этой грязной мести.

Но она мертва. А я – жив. Вернее, я – есть. И моё существование теперь – это вечное, тихое, ядовитое возмездие всему миру за одну украденную зиму, которая могла бы стать весной. Я больше не ем желание. Я пью слёзы, которые ещё даже не успели навернуться. Я – предвестие тоски. И мой голод никогда не утолится.

Потому что единственное, что могло его утолить, лежит под холодной землёй, и медные волосы уже давно стали частью праха. А я остался здесь. Один. Со своей победой, которая пахнет пеплом и мёрзлой землёй. И с пониманием, что демон, познавший дружбу, обречён вечно жечь всех вокруг холодом своей утраты. Это и есть моя новая, вечная пища. И я буду питаться ею, пока этот город, эта вселенная, не превратятся в безмолвную, прекрасную, безжизненную глыбу льда.