Лена

– Так вы знаете пациентку? – удивляется врач. – Что же вы ничего про нее не сказали, когда ее привезли к нам?

Марк отвечает не сразу. Нечитаемая смесь эмоций на лице никуда не исчезает. По мимике кажется, будто мужчина мысленно борется сам с собой.

Что это? Попытка побороть некое омерзение, чтобы просто находиться в рядом? Или что-то иное?

И он так и не ответил, что тут делает.

Его ответ доктору звучит одновременно с пояснением моей малышки:

– Это он нас спас, – Света задирает от гордости нос, словно это ее заслуга.

– Оказывается, знаю, – произнесено Марком нехотя. – А во время пожара лица не видел. Дым, суета, ее сразу МЧСники забрали.

Громов спас меня?!

Не могу поверить в происходящее.

Так… это что получается? Сейчас Света говорила, как кто-то водил ее в парк, к себе домой увез… Он же спас нас.

И тут же в голову вклиниваются вспомнившиеся утренние вопросы журналистов про дочь Громова.

Не из-за того ли, что он с ней гулял? Но откуда они знают? Откуда ОН знает?

Ужас!

Он не мог знать! Не мог! Но знает! И уже, оказывается, объявил, что она его!

Осознав все это, тут же, подталкиваемая страхом и эмоциями, выпаливаю:

– Я тебе дочь ни отдам! – прижимаю малютку к себе сильнее. – Она моя!

Кажусь себе тигрицей, что готова до последнего защищать своего ребенка. Пусть и лохматой тигрицей.

Видела себя в зеркале. Ужас. Еще и кожа вся бледная…

Я в том еще состоянии. Тяжело дышать, кашель, голова болит, слабость. Некоторые места на теле забинтованы. Медсестра обрабатывала ожоги. Говорит, повезло. Их немного. И отравилась не так сильно, как могла. Вовремя вынесли. Получается, Марк вынес.

Неважно, что он спас. Неважно, как себя чувствую. Ребека не отдам, и точка!

Лицо Марка меняется. Мужчина хмурится и глядит с явным вопросом: «ты чего несешь?». А через миг его брови взлетают вверх.

Чего это с ним?

Марк глядит на меня, на Свету, потом на врача. Последнему громко и мощно рявкает:

– Вышел! Быстро! И чтобы к нам никто не заходил!

От его рыка мне становится еще страшнее. И мой Цветочек тоже дергается от неожиданности. Если до этого она смотрела на меня, также пытаясь понять, зачем я те слова произнесла, то сейчас все ее внимание на отце.

– Пожалуйста, не уходите! – тут же прошу доктора, видя, как тот подрывается выбежать из палаты.

С бывшим не хочу оставаться наедине. Страшно.

Под грозным взглядом Громова, врач тихо блеет:

– Да, важно проследить, чтобы никто не нарушал покой и не мешал вашей беседе. Я прослежу.

С последними словами пропадает за дверью.

– Но Марк же не может вам приказывать… – разочаровано еле слышно шепчу я.

Ну, да. О чем это я? Это же Гро-о-омов…

– Что ты там сказала до этого? – мужчина надвигается прямо на меня.

Глаза пылают гневом.

Неужели, он решил, что я просто возьму и отдам дочь?! И теперь негодует, как так?

Перебарывая страх перед грозным мужчиной, отвечаю, стараясь сделать так, чтобы мой голос не дрожал:

– Я не позволю тебе забрать Свету! Ни за что!

– А с чего, скажи-ка мне, – цедит слова Марк, прищуриваясь, – я должен забирать твою дочку?

Бли-и-ин! До меня кое-что доходит. Но как? Почему тогда журналисты знали? Как не от Громова, который с ней гулял, могли узнать?

Тем временем, Марк не останавливает свои вопросы:

– Не из-за того ли, что Света от меня? Мой ребенок?

Смотрит мне в глаза, а я сейчас уже и не знаю, что ответить. И до сих пор не могу понять, знал или не знал?

– Что-то попахивает бредом, – вдруг произносит мужчина. – Думаешь, я в это поверю? Решила меня на бабки поиметь? Использовать ребенка? В тот раз не подучилось, так в этот? Наглости тебе не занимать.

Горько усмехается.

– Я тебе объясняла, да ты слушать не хотел! – взрываюсь я от несправедливости. – Мой аккаунт тогда взломали. Переписка не моя. А то белье сама купила. Даже твоя Елизавета Борисовна, все знают, что ты с ней шашни крутишь, может подтвердить мои слова. Мы вместе были в том магазине!

– Прошлый раз ты ее и не упоминала, – качает головой Громов. – На ходу сочиняешь?

Блин, голова сильнее начинает кружиться. Воздуха, словно, мало.

И тут осознаю – а зачем я пытаюсь что-то доказать?

С одной стороны, я на Марка сильно обижена за то, что не поверил тогда, выгнал, как какую-то… За то, что до сих пор питаю к нему чувства. И хочется доказать, что не виновата, а он ошибся. И должен все исправить, извиниться. А еще не могу его забыть…

Но сейчас мне для чего оправдываться? Я же хочу, чтобы он не забрал Свету.

Стараюсь сделать лицо как можно более циничным.

– Жаль, не получилось, – проговариваю я. – Тебя не обмануть.

Сердце колотится, когда я произношу эту ложь.

– А раз ты все и так понял, прошу уйти. За спасение я тебе очень благодарна. Особенно за дочку. Можешь просить чего хочешь. А сейчас, раз мы во всем разобрались, тебе здесь больше делать нечего.

Фух! Сказала.

Сердце вот-вот выпрыгнет. Стараюсь держаться уверенно. Но хочется уже лечь и застонать от дурноты. Она все подкатывает и подкатывает.

Громов снова меняется в лице. В нем много нескрываемой подозрительности. Смотрит в глаза.

– Вот так просто сознаешься в обмане? На тебя непохоже. Что ты задумала? – и он снова переходит чуть ли ни на рык. – Света на самом деле моя дочь?! Что ты мне голову морочишь?!

Из-за очередного болезненного импульса в голове на миг в глазах совсем темно становится. И слабость такая накатывает, что пошатнувшись, откидываюсь на подушку.

– Мамочка! – восклицает все это время молчавшая малышка, с беспокойством и страхом, глядя на меня.

Ко мне тут же подается и Громов. Мне кажется, или в его глазах промелькнула тревога? Скорее всего, показалось, ввиду моего плачевного состояния.

Не знаю, что именно хотел бросившийся ко мне Марк. Помочь или добить, но моя малышка резко оборачивается к подавшемуся ближе мужчине. Руками изображает кошачьи лапки и, зло ощерившись, выдает:

– Лы-ы-ы-ы! Бойся! Я лычу!