Дверь в коридор захлопывается за мной с таким глухим стуком, будто отсекает часть атмосферы – ту, отравленную его присутствием. Я прислоняюсь к холодной кафельной стене, закрываю глаза и делаю глубокий, дрожащий вдох. В легкие врывается стерильный воздух полиции, пахнущий дезинфекцией и тоской. Но он лучше, чем тот, что был в комнате. Тот был густой, тяжелый, пропитанный его самоуверенностью и моей яростью.

Руки трясутся. Я сжимаю их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Острая, ясная боль помогает. Возвращает в реальность. В реальность, где он – каменное чудовище в погонах, а я – единственная, кто стоит между ним и жизнью моего клиента.

«Ваша работа не стоит выеденного яйца». Слова жгут губы изнутри. Я сказала это. Выпустила наружу всю кипящую в жилах ненависть. И что? Он даже не дрогнул. Только его глаза потемнели, стали похожи на два куска мокрого базальта. В них не было ни стыда, ни гнева. Было… что? Раздражение? Как на назойливую муху, которая жужжит громче обычного.

И этот момент, когда мы встали друг против друга. Когда между нами был только стол, а в воздухе висело невысказанное, животное желание сцепиться, разорвать эту невыносимую напряженность в клочья. Я видела, как сжались его челюсти. Видела, как напряглись мышцы на его предплечьях под рубашкой. И в этот миг я не испугалась. Напротив. По телу пробежал странный, постыдный разряд адреналина. Не страх. Вызов. Вызов его силе, его мужской, грубой подавляющей массе.

«Черт возьми, Соколова, да ты с ума сошла?» – мысленно шиплю я себе, отталкиваясь от стены и быстрым шагом направляясь к выходу. Ненавидеть его – правильно. Презирать – обязательно. Но позволять его брутальности вызывать в тебе какой-то первобытный отклик – это уже измена себе. Измена всем принципам.

Я выхожу на улицу. Ноябрьский ветер бьет в лицо, как холодная пощечина. Хорошо. Именно того, что нужно. Он сдувает остатки жара с кожи, прочищает голову.

Мой телефон вибрирует в кармане. Это сообщение от моего частного сыщика, того самого, которого я наняла в обход всех, потому что доверять «их» следствию – значит подписать Игорю приговор.

«Нашел того соседа. Того, что давал алиби Миронову на первые числа. Мужик перепуганный. Говорит, к нему «приходили». Предлагаю встретиться. Осторожно».

Кровь стучит в висках уже по-другому. Не от гнева. От охотничьего азарта. Вот она – первая ниточка. Первая трещина в их картонном деле.

«Приходили». Конечно, приходили. Кто? Денисов с дружеской беседой? Или какие-то «неизвестные» в спортивных костюмах? Неважно. Метод ясен: запугать, заставить замолчать, рассыпать алиби.

А «очевидец» Петров? Я заставляю себя думать, анализировать, отодвинув образ Волкова с его каменным лицом. Пожилой человек, живущий один напротив темного склада. Легкая мишень для давления. Ему тоже могли «прийти». Или пообещать что-то. Решить проблему с пенсией, например. В обмен на «хорошую» память.

И куртка. Проклятая куртка на свалке. Слишком удобно. Слишком… подброшено. Волков не дурак. Он должен видеть эти нестыковки. Значит, он их видит. И сознательно их игнорирует. Потому что ему нужен именно этот результат. Быстрый и громкий.

В голове выстраивается логическая цепь, холодная и неопровержимая. Это не ошибка. Это система.

Я заказываю такси и по дороге в контору набрасываю в уме текст ходатайства. Каждое слово будет отточенным, как хирургический скальпель. Не эмоции. Факты. Нарушения. Процессуальный кодекс – моя библия, и я буду цитировать ее, как фанатик.

ХОДАТАЙСТВО

Об исключении доказательств, полученных с нарушением УПК РФ…

О проверке достоверности показаний свидетеля Петрова С.И., с учетом несоответствия его показаний объективной обстановке…

О проведении повторной, независимой экспертизы вещественного доказательства (куртка), с установлением точного времени нахождения предмета в указанном месте…

О приобщении к материалам дела свидетельских показаний (новых, тех, кого «отшили»), а также о рассмотрении вопроса о давлении на свидетелей со стороны…

Я останавливаю мысль. «Со стороны неустановленных лиц». Пока. Пока я не соберу достаточно, чтобы назвать имя. Но в приватной беседе с судьей я намекну. Я обязана намекнуть. Пусть у него зачешется.

В конторе я не включаю свет. Сажусь за компьютер в полумраке. Синий экран освещает мое лицо в темноте. Я начинаю печатать. Стук клавиш – это дробь барабана. Это мое оружие. Не крик, не скандал. А холодная, неумолимая буква закона, которую они же сами и написали.

И пока я пишу, образ Волкова не уходит. Он стоит за спиной, его тень падает на монитор. Я ненавижу его. Искренне, всеми фибрами души. За его цинизм. За то спокойствие, с которым он ломает судьбы. За ту самую, чертову, физическую убедительность, которая заставляет сомневаться – а может, он и прав? Может, так и надо? Сильная рука, порядок, любая цена?

Нет. Не любая.

Я не позволю.

Я дописываю ходатайство и отправляю его на печать. Бумага выезжает из принтера теплая, пахнущая тонером. Это начало. Первый контрудар.

Завтра я брошу эти листы ему, его прокурору и судье на стол. И посмотрю в его каменные глаза, когда он поймет, что его «конструктор» разбирают по винтикам. Не эмоциями. Статьями.

И пусть ненавидит меня в ответ. Пусть. Это будет честный бой. А я готова сражаться до конца. Чтобы доказать ему, себе и всем остальным, что его «выеденное яйцо» – это и есть вся его гнилая, продажная система. И я разобью его вдребезги.