Я вижу, как он врывается в подвал. Не как полиция в кино – с криками и вспышками. Он возникает в проёме, как сама тень, вырвавшаяся из ночи. Он тяжело дышит, его взгляд метается по помещению, и на долю секунды застревает на мне. В этих глазах – не камень, не лёд. В них бушует чистая, первозданная ярость. И что-то ещё. Что-то, от чего комок в моём горле сжимается ещё туже.

Ковалёв оборачивается. И улыбается. Эта проклятая, спокойная улыбка.

Они стоят друг напротив друга. Два призрака из одного прошлого. Воздух между ними сгущается, трещит от ненависти.

– Отпусти её, Антон, – голос Волкова низкий, хриплый, но в нём нет угрозы. Есть усталая команда. Как будто он говорит ребёнку, заигравшемуся с огнём.

– Отпустить? – Ковалёв делает шаг в сторону, загораживая меня, как свою собственность. – Она твоя слабость, Алексей. Последняя ниточка к тому, кем ты был. Я должен её оборвать. Чтобы ты стал тем, кем должен быть. Монстром. Или ничем.

– Ты сошёл с ума.

– Сошёл с ума тот, кто молчал десять лет! – голос Ковалёва впервые срывается, в нём прорывается та самая старая, невыплаканная боль. – Ты позволил им всё похоронить! Я делаю то, что ты не смог! Я творю правосудие!

Волков медленно, очень медленно поднимает руки, показывая, что они пусты. Он делает шаг вперёд.

– Правосудие? Ты стал тем, кого мы тогда хотели посадить. Ты убиваешь.

– Я КАРАЮ! – вопль Ковалёва сотрясает подвал, перекрывая тиканье часов. – И ты помогал мне! Ты закрывал глаза! Ты подыгрывал! Потому что в глубине души ты жаждал того же!

Я вижу, как сжимаются челюсти Волкова. Удар попал в цель. Он это подтверждает.

– Да, – тихо говорит он. – Да, я знал. И да, я использовал тебя. Как ты использовал меня. Чтобы они расслабились. Чтобы высунулись. Но игра окончена, Антон. Она не входит в счёт.

– ВСЕ ВХОДЯТ В СЧЁТ! – Ковалёв яростно машет рукой с часовым ключом. – Её смерть станет последней стрелкой! Часы твоего старого «я» остановятся!

И он делает резкое движение – не ко мне. Он бросается к стене, к какой-то рычагу, к скрытому механизму среди своих сокровищ. Волков реагирует мгновенно. Он не достаёт оружия. Он просто бросается вперёд, как спортсмен, делающий захват.

Они сшибаются с глухим стуком. Это не киношная драка. Это жёсткая, уродливая, беспощадная борьба двух зверей, которые знают слабые места друг друга. Они катятся по бетону, сбивая стул, опрокидывая стеллаж. Часы падают, разбиваются, пружины звенят, присоединяясь к какофонии борьбы и тиканья.

Я бьюсь в верёвках, пытаюсь освободиться. Тянусь, царапаю кожу до крови, но узлы крепки. Я могу только смотреть. Смотреть, как два мужчины, связанные общей трагедией, разрывают друг друга на части.

Волков сильнее, грубее. Но Ковалёв извивается, как змея, и этот проклятый ключ в его руке – опасное оружие. Он бьёт, царапает. Я вижу, как на рубашке Волкова расползается тёмное пятно. Он ранен.

Меня охватывает парализующий ужас. Не за себя. За него. Этот ужас кричит внутри, но не находит выхода.

Волков зажимает Ковалёва, пригвождает к полу. Его огромная рука сжимает кисть с ключом. Кости хрустят. Ковалёв вскрикивает. И в этот момент его свободная рука делает отчаянный рывок – и хватает с пола осколок разбитого циферблата, длинный и острый, как бритва.

Он вонзает его.

Не в Волкова.

Он с дикой силой тянется через его плечо – ко мне.

Всё происходит за долю секунды. Волков, зажавший его, не может отскочить. Но он видит движение. И он… разворачивается. Подставляет свою спину.

Осколок входит с глухим, мокрым звуком. Волков весь вздрагивает. Из его горла вырывается не крик, а тяжёлый, хриплый выдох.

Ковалёв замирает под ним, его глаза расширяются от непонимания. Волков медленно, с нечеловеческим усилием, выпрямляется. Спина его рубашки быстро темнеет. Он шатается, но стоит. Стоит между мной и лежащим Ковалёвым.

– Всё… – хрипит Волков. – Всё кончено, Антон.

Ковалёв лежит, смотрит вверх. Кровь сочится из его разбитой головы. Его дыхание становится прерывистым, пузырящимся. Но его глаза находят меня. И в них – не злоба. Какое-то странное, почти просветлённое понимание.

– Видишь… – шепчет он мне, и кровь выступает у него на губах. – Видишь… любовь…

Его взгляд тускнеет. Всё тело обмякает.

Тиканье часов звучит оглушительно громко в наступившей тишине.

Волков стоит, покачиваясь. Он поворачивается ко мне. Лицо его смертельно бледно. Он с трудом опускается на колени рядом со мной, его пальцы, окровавленные и неуверенные, начинают теребить узлы на моих запястьях.

– Держись… – бормочет он. – Держись, Соколова… Сейчас…

Он не может развязать. Его силы покидают. С отчаянным рычанием он тянется к осколку на полу, пытаясь перерезать верёвку.

Я смотрю на его лицо, искажённое болью, на тёмное, растущее пятно на его спине. Слушаю его прерывистое дыхание. И слова Ковалёва звучат в ушах, смешиваясь с тиканьем.

«Видишь… любовь…».

В этот момент я понимаю всё. Всю его ложь. Всю его жестокость. Всю его игру. Это не было карьеризмом. Это была жертва. Жертва собой, своей репутацией, своей человечностью. Ради мести за одну женщину. И ради… чтобы не повторилось со второй.

Узлы наконец поддаются. Верёвка ослабевает. Я высвобождаю онемевшие руки, тут же хватаюсь, чтобы поддержать его, чтобы он не рухнул навзничь.

Наши взгляды встречаются. В его глазах – не боль. Облегчение. И тот самый вопрос, который теперь навсегда останется между нами.

А снаружи, сквозь гул в ушах, доносятся наконец звуки сирен. Они опоздали. Как и он тогда.

Но на этот раз… на этот раз он успел.