Взяв власть, большевистское руководство стало перед необходимостью окончательного разрушения старой армии, которая по своей сути не была пригодна к защите этой власти. Сохранение армии с враждебным большевикам командным составом, всем офицерским корпусом, ударными, штурмовыми и казачьими частями являлось угрозой устанавливаемому новому государственно-политическому строю. Не имея возможности в условиях войны распустить старую армию, СНК избрал путь ее слома полной демократизацией и постепенной демобилизацией при одновременном формировании новой, социалистической армии.

Демократизация русской армии была начата партиями революционной демократии в дни Февральской революции 1917 г. созданием Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, издавшего приказ № 1, в соответствии с которым в войсках формировались выборные органы солдатского самоуправления – войсковые комитеты. В период двоевластия демократизация проводилась снизу под давлением солдатских масс и тормозилась сверху правительственными органами и командным составом. Проведение полной демократизации армии стояло в числе важнейших политических и социальных задач советской власти, о немедленном решении которых было заявлено большевиками уже 25 октября 1917 г. в воззвании II Всероссийского съезда Советов «Рабочим, солдатам и крестьянам!»[751].

Суть «полной демократизации армии» заключалась в устранении от управления войсками командно-офицерского состава, не признавшего власти Совнаркома, и выборах на их место лояльно относившихся к советской власти и согласившихся работать с ней. Понимая, что осуществить эту задачу возможно только в условиях повсеместного установления в войсках советской власти, центральный орган большевистской диктатуры – Петроградский ВРК, 25 октября в своем приказе фронтовым, армейским, корпусным, дивизионным и полковым комитетам, сообщая о свержении Временного правительства и программе решения социальных и политических задач новым правительством, приказал им немедленно взять на местах всю власть, установить строжайший контроль над всем командным составом, устранить комиссаров Временного правительства[752]. Кроме того, войска Западного фронта, по словам командования, были наводнены радиограммами Минского Совета, в которых говорилось о победе пролетарской революции в Петрограде и Москве, об объявлении Совнаркомом «всем народам Декрета о мире и немедленном перемирии и Декрета о немедленной передаче земли», и звучал призыв поддержать «свое правительство и комитеты, идущие прямо к этому; противников и противные комитеты – опрокидывать, создавать новые»[753].

Следует сказать, что в частях соединений Западного фронта уже накануне Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде многие войсковые (особенно полковые) комитеты по истечении их срока деятельности и по настоянию солдат были переизбраны. Особенно активно этот процесс развивался после подавления корниловского контрреволюционного мятежа[754]. Теперь, по получении сведений о свержении Временного правительства и победе вооруженного восстания в Петрограде, призывов о поддержке победившей революции и проведении революционных преобразований на местах, большевики Минского Совета и Западного фронта направили все свои усилия на организацию и проведение такой работы. Ими был создан ВРК, который сосредоточил в своих руках всю полноту власти на территории Беларуси и в районе Западного фронта, установил контроль за всеми передвижениями войск; в штаб фронта, во все управления и учреждения направил своих комиссаров. Приказам ВРК вынужден был подчиниться главнокомандующий Западным фронтом генерал П. С. Балуев, отдавший 5 ноября распоряжение начальствующему составу фронта «без вызова революционного комитета не допускать самочинных перевозок и передвижений войск, пользуясь для этого влиянием образовавшихся в армиях военно-революционных комитетов»[755].

Полную уверенность большевикам в признании советской власти в войсках Западного фронта дали состоявшиеся в конце октября – первой половине ноября 1917 г. дивизионные, корпусные и армейские съезды, в ходе работы которых были созданы временные оперативные органы власти – военно-революционные комитеты. Одной из задач последних являлось проведение демократизации старой армии и ее демобилизация.

Отстранения и выборы командного состава в отдельных подразделениях и частях армий Западного фронта начали проводиться уже после получения первых вестей о победе вооруженного восстания в Петрограде. Главными причинами отстранения командиров соединений, частей и подразделений от командования являлись непризнание ими новой власти (Совнаркома) и отказ выполнять ее приказы и распоряжения. Такой подход отвечал обращению Петроградского ВРК к «революционным солдатам» в телеграмме от 25 октября с призывом «бдительно следить за поведением командного состава». Офицеров, «прямо и открыто» не присоединившихся к совершившейся революции, «немедленно» арестовывать как врагов[756]. За непризнание власти Совнаркома и отказ вступить в переговоры с противником о заключении перемирия были отстранены от должностей Верховный главнокомандующий генерал Н. Н. Духонин, главнокомандующий Западным фронтом генерал П. С. Балуев, командующий 3-й армией генерал Д. П. Парский, начальник гарнизона Полоцка генерал В. В. Нечаев, начальник 134-й пехотной дивизии 10-й армии генерал Л. В. Афанасьев; за нежелание работать с комитетами были отстранены командир 15-го армейского корпуса генерал Будчик; командиры пехотных полков: 534-го Новокиевского – полковник Зиневич, 536-го Ефремовского – полковник Вержбицкий, командир 134-го отдельного артиллерийского дивизиона полковник Скиргайло-Яцевич[757] и др.

Вместо отстраненных командиров на командные должности солдатами выбирались благонадежные младшие офицеры и даже наиболее политически развитые солдаты. Так, на должность начальника Полоцкого гарнизона был назначен солдат 7-й автороты М. Чутков, командующим 3-й армией – поручик 23-го пехотного Низовского полка С. А. Анучин, командиром 15-го армейского корпуса – прапорщик Морозов, командиром 534-го пехотного полка избран поручик Михайловский, а 536-го пехотного полка – штабс-капитан Славцов, командиром 17-го стрелкового полка – прапорщик Осиновский. Причем в 17-м полку были арестованы командир полка и часть ротных командиров и командующий батальоном.

Имели место случаи, когда заслуживавшие доверия солдат и готовые «работать с демократическими организациями», но выступавшие против братаний солдат с противником командиры подлежали устранению от командования «до ареста включительно». Так было в артиллерийском дивизионе 50-го армейского корпуса: когда комиссар предложил командиру дивизиона полковнику Ретилову подписать подготовленное им «обращение к солдатам» от имени командира и комиссариата, то согласный работать с комиссариатом командир попросил исключить из «обращения» пункт о братании. Предлагавшие подписать «обращение к солдатам», «будучи смущены… отказом, заявили, что будут вынуждены доложить об этом высшему комиссару и опасаются… серьезных для него последствий, до ареста включительно»[758]. Не внял доверию общего собрания отдельной инженерной роты 16-й Сибирской стрелковой дивизии прапорщик Кузнецов, отказавшись от предложения «занять должность старшего офицера роты и временно заведующего хозяйством, мотивируя отказ неспособностью к ведению этого дела и нежеланием признать власть военно-революционного комитета роты». Прапорщик был объявлен ротой «врагом Родины, ибо он, – как считали солдаты, – позорно дезертировал в этот грозный час испытаний» для нее. Кроме того, на том же заседании ВРК 12 ноября были рассмотрены «обвинительные акты», в которых солдатами давались следующие характеристики офицерам: 1. Подпоручик Плаксин как командир роты сам не заботился о политическом развитии своей роты и мешал другим, приходившим в роту с этой целью, «забивая головы солдат корниловскими идеями». 2. Поручик Михайлов – «явный монархист – при старом режиме бил солдат по физиономии. Теперь же, при случае, ругает солдат непристойными словами, оскорбительными для свободного солдата-гражданина, горой стоит за Корнилова». 3. Прапорщик Сомов был «нежелателен роте и не внушал доверия своими взглядами на политическую жизнь, стоял далеко от солдат»[759].

Попытка инженера 1-го Сибирского армейского корпуса полковника Зонова вмешаться в дела ВРК отдельной инженерной роты путем «предписания» об откомандировании как отстраненных от должностей офицеров, так и выбранных на эти должности, успеха не имела. Офицеры Кузнецов, Плаксин, Михайлов и Сомов были арестованы как «контрреволюционные» и, согласно предписанию ВРК 1-го Сибирского корпуса, препровождены и сданы во фронтовой ВРК Западного фронта[760].

«Предписание» полковника Зонова было рассмотрено на заседании ВРК 16-й инженерной роты и признано «незаконным», так как бывший командир роты подпоручик Плаксин находился под арестом, а откомандирование «выбранных ротой на ответственные посты» грозило «расстройством ротного хозяйства и всех дел». За его угрозу расформировать роту, лишить права на получение денег и фуража, за нежелание «признать законную власть военно-революционных комитетов и действия им наперекор» и неподчинение главкозапу ВРК выразил недоверие полковнику Зонову и потребовал «удаления его от должности как контрреволюционного офицера»[761].

Бурно, с проявлением актов грубого насилия над командирами и офицерами решались вопросы демократизации в соединениях 2-й армии. Основными причинами эксцессов являлось непризнание командно-офицерским составом многих частей и подразделений власти военно-революционных комитетов. Как было отмечено в сводке штаба армии, по постановлениям комитетов арестам подверглись в 66-м Сибирском полку капитан Козловский, поручик Верьялов и прапорщик Ларонюк; в 7-й Сибирской дивизии – командир батальона, прапорщики Ерарский и Островский; в 3-м гренадерском Перновском полку требовали «отвода командира полка и целого ряда офицеров и предания их суду». Даже в 15-й Сибирской дивизии, по мнению командования, «при относительном ее спокойствии имели место 4 случая арестования офицерского состава»: начальника дивизии генерала Буйвида, трех офицеров 59-го Сибирского стрелкового полка – поручика Фризеля, подпоручика Апсита и прапорщика Накалова. В 75-й пехотной дивизии «положение офицеров сделалось невыносимым, – было записано в сводке, – находясь фактически в плену у солдатской массы, офицеры вынуждены терпеть унижения и оскорбления»: лишены вестовых, средств передвижения, возможности взаимного общения, смещения на низшие должности, помещение вместе с фельдфебелями, довольствие из общего котла, получение отпуска через военно-революционные комитеты[762]. Требования уравнения офицерского состава с солдатами в бытовом отношении, денежном довольствии и продовольственном пайке имели место во многих частях и других соединениях Западного фронта.

Чтобы упорядочить развивавшийся процесс демократизации, направить его в организованное русло, ВРК Западного фронта разработал специальные правила по проведению выборов командного состава, которые под названием «Временные положения о командном составе» вводились в действие по телеграфу приказом № 4 от 12 ноября 1917 г. о демократизации армии временно главнокомандующего армиями Западного фронта подполковника В. В. Каменщикова. В «Положениях» определялся порядок отстранения и выборности командиров, который возлагался на войсковые комитеты.

Согласно «Положениям», войсковые комитеты обязывались выдвигать кандидатов на соответствующие должности и представлять их на утверждение в вышестоящий комитет. О каждом выдвинутом кандидате необходимо было представлять отзыв о нем непосредственного начальника. Пользовавшиеся доверием солдат и оставляемые на занимаемых должностях командиры также подлежали утверждению. Отстраненные лица до 39-летнего возраста назначались на нижестоящие должности, вплоть до рядового. Старше 39 лет, признанные комитетами не соответствующими занимаемым должностям, подлежали увольнению в отставку с получением пенсии. «Положения» объявлялись как временные до выработки СНК общих положений о демократизации армии[763].

Вопрос о демократизации армии был одним из основных при рассмотрении на заседаниях 2-го съезда армий Западного фронта, состоявшегося 20–25 ноября 1917 г. в г. Минске. Съезд абсолютным большинством голосов принял резолюцию о демократизации армии, в соответствии с которой командиры подразделений и частей, до полка включительно, должны были избираться на общих собраниях солдат конкретной части или подразделения. Избранные командиры входили в состав комитета данной войсковой единицы по должности. За комитетом сохранялось право смещения командира или перевод его на низшие должности, вплоть до рядового. Командиры выше полкового звена избирались съездами представителей нижестоящих комитетов и утверждались вышестоящими. Начальники штабов и управлений (от дивизии и выше) должны были избираться съездами или совещаниями при соответствующих комитетах. Упразднялись офицерские и унтер-офицерские звания, классы чиновников, отменялось ношение орденов, кроме георгиевских крестов и медалей. Уравнивались в правах и условиях службы все части и роды войск. Высшим органом управления фронтом провозглашался избираемый фронтовым съездом комитет в составе 100 человек по принципу пропорционального представительства от всех партийных фракций. Принятое решением съезда положение о демократизации армии сразу же вводилось в действие на Западном фронте и было направлено во ВЦИК Советов и Совнарком для утверждения и распространения на всех фронтах[764].

Резолюция 2-го фронтового съезда о демократизации армии была одобрена ВРК при Ставке Верховного главнокомандующего и с небольшими уточнениями 30 ноября 1917 г. передана по телеграфу как «Положение о демократизации армии» для руководства и исполнения всем частям и соединениям на всех фронтах. В этот же день, исполняя распоряжение Ставки, избранный на 2-м фронтовом съезде главнокомандующим Западным фронтом А. Ф. Мясников своим приказом предписал войскам фронта и Минского военного округа «немедленно ввести его в жизнь» и «руководствоваться исключительно» им[765].

После 2-го фронтового съезда демократизация на Западном фронте приняла повсеместный характер. Одним из главных критериев, которым руководствовались солдаты и созданные ими ВРК при назначении на ту или иную должность, являлась политическая благонадежность назначаемого, отношение его к советской власти, а так как офицерство во многих случаях не пользовалось популярностью и доверием среди солдат, то на командные должности были избраны солдаты и унтер-офицеры[766]. В то же время офицеры, лояльно относившиеся к этой власти, перешедшие на ее сторону и выразившие готовность работать, оставались на занимаемых должностях.

Центральные советские военные органы, внимательно следившие за ходом демократизации, предостерегали, чтобы при проведении выборов не наносился вред аппарату управления войсками; требовали, чтобы на командные и штабные должности выдвигались лица, обладавшие достаточным опытом и знаниями. В одной из телеграмм военно-революционного комитета Ставки указывалось на необходимость «достигнуть того, чтобы на ответственных должностях находились люди, соответствующие этим должностям по своему характеру, способностям и знанию дела»[767]. С этой целью в принятом 16 декабря 1917 г. Декрете Совнаркома «О выборном начале и об организации власти в армии» предписывалось начальников штабов избирать из лиц со специальной подготовкой, которые затем в свою очередь должны были назначать всех остальных штабных с последующим утверждением их соответствующими съездами[768].

Большевистские военно-революционные и войсковые комитеты в ходе демократизации в основном действовали в соответствии с таким подходом. Например, ВРК 3-й армии еще 15 ноября, отдавая приказ о немедленном и полном проведении выборного начала, потребовал от ВРК частей и учреждений армии «срочно донести о выдающихся качествах лиц командного состава для замещения высших ответственных должностей в армии»[769]. 4 декабря на общем собрании на должность корпусного интенданта 20-го армейского корпуса, «принимая во внимание образование… громадный опыт в деле снабжения», внимательное отношение к людям, большинством был избран занимавший эту должность полковник Гергардт[770].

Приступив к выборам интенданта 50-го армейского корпуса 2-й армии, заседание комитета, учитывая, что должность эта очень серьезная и ответственная, требующая знаний и опыта, единогласно оставило состоявшего в этой должности полковника Попова, заслужившего доверие «неутомимой и полезной службой на пользу Родины и порученного ему дела»[771]. На съезде гренадерского корпуса большинством голосов было принято решение корпусным интендантом оставить полковника Трошина[772]. В артиллерийских частях 3-го Сибирского корпуса, по сообщению представителей, прибывших на общее собрание 28 декабря, «большинство офицеров осталось на прежних своих должностях»[773].

Однако больше такого подхода придерживались при выдвижении кандидатур на командные должности в технических частях и интендантских учреждениях, требовавших специальной подготовки, и меньше – в пехотных и стрелковых частях, где большевикам и их сторонникам достаточно было политической благонадежности, принадлежности к большевистской партии. Так, если в 11-й Сибирской артиллерийской бригаде из 56 кандидатур, выдвинутых батареями и управлениями бригады, приказом ВРК были утверждены на командные должности более 40 офицеров в звании от прапорщика до полковника, шесть фельдфебелей и только четыре солдата, то в 4-м Сибирском стрелковом полку 1-й Сибирской стрелковой дивизии из 31 командной должности на 15, в том числе и на должность командира полка, были избраны солдаты. В 62-й пехотной дивизии 38-го армейского корпуса командирами были избраны 10 солдат, 24 офицера понижены в должностях и 23 отстранены от командования[774].

Следует отметить, что такой подход к выборам командного состава скоро дал о себе знать. Уже 27 декабря на совместном заседании президиума ВРК 3-го Сибирского корпуса с командирами полков 7-й и 8-й Сибирских стрелковых дивизий было отмечено, что «командный состав в тех полках, где наблюдалось серьезное отношение к выборам, выбран и утвержден с боевым опытом и специальной подготовкой. В некоторых же частях, где к этому отнеслись менее серьезно, там выбран командный состав без всякого опыта и специальной подготовки (25, 27, 29-й Сибирские полки. – М. С.)». Более того, представители от частей заявили, что «большинство офицеров осталось на своих должностях и что смена командного состава, где таковая была, всегда вредно отражалась на боеспособности части»[775]. Такое положение с командным составом было характерно для всего Западного фронта. Начальник штаба Верховного главнокомандующего М. Д. Бонч-Бруевич, ссылаясь на сводки донесений Северного, Западного фронтов и Особой армии, в своем сообщении в Совет Народных Комиссаров 4 января 1918 г. о состоянии действующей армии констатировал, что «громадное большинство опытных боевых начальников или удалено при выборах, или ушло при увольнении от службы солдат их возраста. Нынешний командный состав не имеет достаточных знаний и боевого опыта. Особенно губительно отражается это на артиллерии…»[776]

Наиболее преданные делу установления большевистской диктатуры офицеры – во многих случаях большевики – выдвигались на высшие командные должности. Так, главнокомандующим Западным фронтом на фронтовом съезде был избран большевик прапорщик А. Ф. Мясников, на армейских съездах 2-й и 3-й армии командующими армиями – соответственно прапорщик Киселев и большевик подпоручик С. А. Анучин и т. д.

В этих и многих других случаях при выдвижении младших офицеров на высшие командные посты большевистские ВРК и войсковые комитеты руководствовались больше политической, чем практической, военной целесообразностью. Отсутствие необходимых знаний и опыта у младших офицеров, выдвинутых для управления крупными войсковыми соединениями, большевики стремились компенсировать деятельностью опытных штабных специалистов, перешедших на сторону советской власти или давших свое согласие сотрудничать с ней. Кроме того, для осуществления контроля за деятельностью штабов большевистские ВРК и войсковые комитеты назначали своих комиссаров, в подавляющем большинстве из солдат.

В конце декабря 1917 г. – начале января 1918 г. перевыборы командного состава в армиях Западного фронта были в основном завершены. ВРК, выполнив свою задачу по установлению большевистской диктатуры в войсках, сливались с войсковыми комитетами. В руках последних сосредотачивалась вся полнота власти.

Организация власти в войсках на большевистских началах проходила в острой политической борьбе большевиков с другими политическими партиями, противопоставлявшими большевистскому лозунгу «Вся власть Советам!» лозунг «Вся власть Учредительному собранию!». С целью противостояния этому лозунгу, сплочения всех своих сил под лозунгом «Вся власть Советам!» большевики приняли решение реорганизовать войсковые комитеты в Советы солдатских депутатов.

Инициатором реорганизации на Западном фронте выступил армейский комитет 3-й армии, принявший на заседании 27 декабря 1917 г. решение о своем переименовании в армейский Совет солдатских депутатов и соответствующем переименовании всех низших комитетов[777]. Уже на следующий день, 28 декабря, в соответствии с телеграммой армейского Совета на заседаниях комитетов 15-го и 20-го армейских корпусов были приняты решения о реорганизации комитетов в корпусные Советы. Кроме того, упразднялись должности командиров корпусов, функции и обязанности которых передавались корпусным Советам[778]. В 35-м армейском корпусе решение о такой реорганизации было принято на 6-м чрезвычайном корпусном съезде 3 января 1918 г.[779] Решение о реорганизации войсковых комитетов в Советы в соединениях и частях 10-й армии было принято на заседании армейского комитета 4 января 1918 г. Руководствуясь этим, ВРК 10-й армии издал приказ, в соответствии с которым с 5 января армейский комитет переименовывался в армейский Совет депутатов 10-й армии, сам ВРК упразднялся, а его функции переходили к президиуму армейского Совета. Переименовывались также все корпусные, дивизионные, полковые и другие комитеты в соответствующие Советы[780].

С реорганизацией комитетов в Советы, упразднением должностей командного состава и переходом обязанностей командиров к соответствующим Советам состав и функции последних расширялись. Так, 6-й чрезвычайный съезд 35-го армейского корпуса, заявив о «переименовании всех существующих в войсках корпуса комитетов в Советы солдатских депутатов», переходе всей полноты власти в их руки и об упразднении должностей начальствующих лиц, принял решение определить численный состав корпусного Совета из 54 человек. В его состав вошли все 16 членов упраздняемого ВРК, 28 – от частей корпуса (в расчете по семь членов от каждой входящей в состав корпуса дивизии), 10 членов должны были кооптироваться Советом из квалифицированных специалистов «для планомерного распределения работ и более удобного управления корпусом». В структурном отношении корпусной Совет состоял из президиума, революционного трибунала, продовольственной, демобилизационной, оперативной, инспекторской, хозяйственной, юридической, санитарной, политической и культурно-просветительской комиссий[781].

Таким образом к концу 1917 – началу 1918 г. демократизация армий Западного фронта в основном была завершена. Главная цель, которую преследовали большевики демократизацией, – вырвать армию из рук старого командования, не дать ему использовать вооруженные силы против установления советской власти – была достигнута.

Окончательный успех для большевиков в проведении демократизации зависел от установления большевистской диктатуры как в главных центрах революции, так и на местах, в том числе в частях и соединениях на фронте. Основными проводниками большевистской диктатуры являлись повсеместно созданные большевиками боевые чрезвычайные органы власти – военно-революционные комитеты.

Установление большевистской диктатуры в войсках Западного фронта проходило в острой политической борьбе большевиков с представителями других политических партий. Успех большевиков определялся поддержкой основной массовой и боевой силы – солдатами, интересам которых отвечала политика большевистской партии, и прежде всего провозглашенные декреты о мире и о земле.

Устранение большевиками старого командования от управления войсками, а затем замена единоначалия коллегиальным управлением в армиях Западного фронта не встретили непосредственного открытого активного противодействия со стороны генеральско-офицерского корпуса. Многие из них устремились в тыл, примыкали к организуемой на Дону, Урале, других регионах страны белой гвардии, вступали на путь вооруженной борьбы против советской власти.

Одновременно с проведением полной демократизации армии осуществлялся процесс ее «постепенной» демобилизации. Уже 10 ноября 1917 г. советское правительство издало Декрет «О постепенном сокращении численности старой армии», начиная с немедленного увольнения в бессрочный запас солдат – граждан призыва 1899 г. Оружие при увольнении предписывалось сдавать в полковые комитеты, на которые возлагалась ответственность за его хранение. Верховному главнокомандующему вменялось в обязанность «немедленно объявить об этом приказом по армии»[782].

Солдаты Западного фронта весть о начале демобилизации армии встретили как долгожданную и желанную. В этом они видели возможность покончить с лишениями окопной жизни и вернуться к родным очагам, а также «частично устранить остроту продовольственного вопроса» в войсках[783]. Вопрос о демобилизации солдат старших сроков призыва рассматривался на заседаниях военно-революционных и съездах войсковых комитетов. В принятых резолюциях и наказах солдаты требовали «немедленной частичной демобилизации армии». Причем уже в последних числах ноября они настаивали на «немедленной демобилизации солдат 1900, 1901 и 1902, а также 1911 и 1912 гг. действительной службы»[784].

В декабре 1917 г. в войска фронта поступил приказ Верховного главнокомандующего об увольнении от службы всех солдат действующей армии 1900 и 1901 гг. призыва. На Западном фронте демобилизация солдат указанных сроков призыва с последующей отправкой по домам производилась с интервалом в 10 дней один от другого. С 10 декабря предписывалось уволить и начать перевозку солдат 1900 г. призыва, с 20 декабря – солдат 1901 г. призыва. Увольняемых из тыловых учреждений предписывалось предварительно заменять солдатами строевых частей призыва 1912, 1913, 1914, 1915, 1916 гг. «в таком числе, чтобы тыловые учреждения могли продолжать работу, но не стремиться доводить их состав до полного штата»[785]. Во фронтовых частях командование фронта предписывало проводить перегруппировку «с тем, чтобы в передовой линии оставить минимум сил, нужных для ее занятия и поддержания в порядке». Кроме того, путем увеличения занимаемых частями участков фронта рекомендовалось «вывести возможно больше в резерв для обеспечения регулярной смены частям в передовой линии»[786].

Следует отметить, что пришедшее к власти советское правительство, успешно осуществив заключение перемирия на фронтах, завершение демократизации старой армии, не смогло выполнить обещанного в первых своих обращениях к солдатам «обеспечения армии всем необходимым». Основными причинами являлись развал на железнодорожном транспорте с имевшим местом саботажем перевозок, поставок хлебных запасов и фуража производителями, их отток на внутренний фронт борьбы, а также имевший место захват следовавших для Западного фронта грузов выступившими на борьбу с советской властью польскими легионерами. Все это приводило к тому, что, например, в местечке Радошковичи для 3-го армейского корпуса 10-й армии в течение четырех дней (с 11 по 15 декабря) не поступали грузы, в местечко Першай были отправлены «остатки армейского магазина». В результате на 15 декабря 1917 г. в корпусных магазинах и дивизионных складах хлеба и консервов было на полдня; мяса и сушеных овощей – на один день; крупы, рыбы и чая – на два дня; вовсе не было муки и жиров, а также зерна и сена для лошадей[787]. В это же время в 20-й армейский корпус 3-й армии «из тыла не поступало никаких пищевых продуктов, а запасов оставалось не больше, чем на 8 дней»[788]. Голод усиливал стремление солдат уйти с фронта. Об этом с тревогой сообщалось в штаб фронта из многих частей и соединений.

Ссылаясь на разгоравшееся в стране вооруженное классовое противостояние, в подавляющем большинстве резолюций, наказов и постановлений солдаты требовали демобилизуемых отпускать домой с оружием. Так, солдаты частей штаба 3-й армии, объединенные дивизионным комитетом этапно-хозяйственного отдела, в наказе армейскому съезду 3-й армии потребовали принять «все меры для того, чтобы все солдаты… при увольнении в запас были снабжены оружием» для борьбы с контрреволюцией[789]. Солдаты 21-го пехотного Муромского полка в наказе делегатам на армейский съезд требовали от «правительства Народной Республики издать обязательный декрет, чтобы увольняемым солдатам выдавалось оружие, на случай, если контрреволюция поднимет голову».

Снабдить оружием демобилизованных требовали солдаты починочной мастерской 3-й армии, общее собрание полкового ВРК санитарных и интендантских частей 6-й пехотной дивизии с участием представителей 1-го и 2-го лазаретов этой дивизии, съезд 15-го армейского корпуса[790].

Лишь в отдельных случаях войсковые комитеты принимали решения, в соответствии с которыми «оружие, как народное достояние… после демобилизации должно сдаваться на склады», поступавшие «в непосредственное ведение Советов». Таким было решение армейского съезда частей, подведомственных начальнику военных сообщений армий Западного фронта[791]. «Желательной передачу оружия запасноотпускных через военно-революционные комитеты местным Советам» считали солдаты 29-го пехотного Черниговского полка[792]. Заседание полкового Совета солдатских депутатов 23-го пехотного Низовского полка приняло решение «насильственного отобрания оружия не производить, но в то же время ротным и командным Советам морально воздействовать на товарищей, чтобы они не приносили ущерба полку в боевом отношении, т. к. война не окончена…»[793]

Штаб Западного фронта болезненно реагировал на утечку с фронта вооружения и снаряжения. Чтобы как-то воздействовать на этот процесс, главнокомандующий фронтом А. Ф. Мясников обратился с приказанием к командному составу частей и соединений армий, в котором, констатируя увоз из частей увольняемыми от службы солдатами или отпускниками оружия и снаряжения, назвал это явление «совершенно недопустимым» и просил немедленно разъяснить это солдатам. Ответственность за неисполнение этого приказания главкозап возлагал на соответствующие комитеты и командный состав[794].

К концу декабря 1917 г. эйфория демобилизации охватила все части и соединения армий Западного фронта. Уставшие, полураздетые, очутившиеся перед призраком неминуемого голода солдаты устремили свой взор в тыл, угрожая повальным бегством с фронта. «Настроение полка весьма печально, в связи с недостатком хлеба бегство в тыл усилилось. Пулеметные команды выясняют, что при недостатке фуража лошади ежедневно валятся», – такой представлялась картина состояния 23-го пехотного Низовского полка полковому Совету на основании докладов представителей рот и команд к 30 декабря 1917 г.[795] Подобное состояние войск было характерным для всего фронта.

Имели место случаи, когда под давлением солдат войсковые комитеты самочинно принимали решение о демобилизации и даже о расформировании частей, мелких подразделений и команд. Чтобы удержать фронт от повального бегства, осуществлять демобилизацию более-менее планомерно, не допускать в этом сложном процессе стихии, штабы и созданные при них демобилизационные органы запрещали самочинные действия на местах. Так, канцелярия по демобилизации при штабе 3-й армии направила 3 декабря 1917 г. телеграмму начальнику этапно-хозяйственного отдела армии с просьбой дать «распоряжение, чтобы в частях войск и учреждениях без санкции штаба армии никакие расформирования, демобилизации и увольнения солдат не производились». При необходимости произвести расформирование рекомендовалось обращаться «по команде в штаб армии с мотивированным представлением»[796]. Главкозап А. Ф. Мясников, как только ему стало известно, что в соединениях 2-й армии «по самочинным постановлениям производится расформирование частей и учреждений», назвал такой порядок «ликвидации частей и их имущества даже при их тяжелом положении… не допустимым для армии» и приказал «не приступать ни к каким расформированиям или переорганизациям войск» без его разрешения[797].

К концу 1917 г. в особенно сложном положении оказались кавалерийские, артиллерийские и транспортные части и подразделения. В связи с недополучением фуража приходила в упадок основная тягловая сила – конский состав. Положение усугублялось начавшейся демобилизацией, вследствие которой сокращался обслуживающий персонал. «С наступлением холодов, благодаря отсутствию фуража, лошади пришли в полную негодность, едва лишь в состоянии подвозить продукты… со станции Дайнова до местечка Камень – на расстояние 2-х верст. Ротные лошади не в состоянии даже подвозить продукты… до места расположения рот… Частые командировки в тыловые учреждения и увольнение нескольких годов от службы окончательно подорвали живую силу полка», – констатировал кризисное состояние полка в принятой на пленарном заседании и направленной в дивизионный комитет резолюции полковой комитет 681-го пехотного Алтайского полка[798]. «В настоящее время кормить коней нечем. Из интендантства сейчас совсем ничего не получаем… При такой бескормице на коней напал сильный падеж. Если будет дальше продолжаться такой голод, то через неделю будет падать по 50 голов в сутки», – сообщал в принятой на заседании резолюции комитет 1-го парка 1-го Сибирского паркового артиллерийского дивизиона в дивизионный ВРК и «во избежание этого» просил «немедленно сократить конский состав парка»[799]. Тревожные телеграммы о создавшемся критическом положении в специальных частях сообщали в армейский ВРК и командующему 10-й армии командир 38-го армейского корпуса, председатель ВРК 5-й отдельной телеграфной роты, в армейский комитет 10-й армии и фронтовой комитет – дивизионный комитет 2-го Сибирского паркового артиллерийского дивизиона[800], других частей и соединений.

Сообщая в высшие инстанции о создавшемся критическом положении с продовольствием и фуражом, начавшемся в связи с этим голоде и массовом падеже лошадей, части и подразделения требовали отвода их в глубокий тыл или частичного сокращения и даже расформирования. Так, о категорическом требовании 11-й Сибирской артиллерийской бригады отвода в тыл в связи с кризисом в продовольственном и фуражном вопросах сообщало руководство 38-го армейского корпуса в ВРК и командующему 10-й армии[801]. По причине некомплекта в личном составе и малого запаса фуража требовали отправки в тыл артиллерийских батарей комитет 2-й батареи и общее собрание 3-й батареи 50-го отдельного тяжелого полевого артиллерийского дивизиона[802]. При этом батарейный комитет 2-й батареи в «спешном порядке» ходатайствовал перед дивизионным комитетом о частичном сокращении численности лошадей и материальной части артиллерийского парка. Подобные требования выдвигали комитет 1-го парка 1-го Сибирского стрелкового артиллерийского дивизиона, многие другие части и подразделения.

В связи с создавшейся кризисной ситуацией с продовольствием и фуражом на фронте и под давлением солдатских требований, командование и ВРК принимали решение об отходе в тыловые районы отдельных частей и соединений, а также о расформировании мелких подразделений и команд. Например, уже в последних числах ноября 1917 г. главнокомандующий Западным фронтом отдал распоряжение «для облегчения фуражного довольствия расположить Уральскую казачью дивизию в районе Халч – Марьино – Новое Место – Громыки (северо-восточнее Гомеля)»[803]. В середине декабря с фронта в центральные районы России начался отвод 291-го пехотного Трубчевского полка 10-й армии, 515-го пехотного Пинежского полка 2-й армии[804], других частей и подразделений. 12 декабря ВРК 15-го армейского корпуса 3-й армии принял решение о расформировании 6-го и 8-го парковых артиллерийских дивизионов, огнеметных и пулеметных школ и пулеметных команд корпуса[805].

Однако в условиях полного расстройства железнодорожного сообщения, слабого притока продовольствия и фуража на фронт, отсутствия значительных запасов такового в интендантствах частичный отвод войск с фронта не решал фуражно-продовольственной проблемы. В штабы армий и фронта продолжали поступать тревожные сигналы об угрозе целых частей и соединений оставить фронт, о гибели дорогостоящего войскового имущества, требования сохранить его для справедливого распределения среди населения. Так, съезд Совета крестьянских депутатов при этапно-хозяйственном отделе 3-й армии, рассмотрев вопрос о демобилизации армии, в принятой и затем направленной в демобилизационную комиссию при штабе 3-й армии резолюции констатировал «ежедневную гибель народного богатства», особенно лошадей, в военных транспортах и просил обратить самое серьезное внимание на справедливое распределение высвобождающегося при демобилизации имущества между неимущими крестьянами. Съезд требовал «не допустить продажи инвентаря скупщикам и кулакам, не дать им набивать за счет бедных крестьян свои карманы»[806].

Возможно, в ответ на это и многие другие поступающие в штаб армии требования армейский Совет 3-й армии издал приказ, в котором обращал внимание солдат на правильную и планомерную демобилизацию как на одну из главных задач текущего момента. Совет обязывал демобилизационные комиссии всех уровней «работать между собой в полном контакте, позаботиться о постепенном отправлении на родину личного состава армии, учете и сохранении многомиллионных народных богатств», передаче их «по указаниям центральной власти в руки демократических организаций для справедливого распределения между трудовым населением». Совет призывал солдат к совместной с комиссиями работе, заострял их внимание на сохранении конского состава, правильной передаче народу как на вопросе, «имеющем в нашей земледельческой стране особо важное значение»[807]. 5 декабря 1917 г. штаб Западного фронта своей телеграммой предписал штабам армий для исполнения утвержденное главкозапом постановление, принятое на совещании демобилизационных комиссий фронта, о предоставлении корпусным комитетам права «бесплатной передачи негодных для несения службы лошадей местным крестьянским комитетам»[808].

Вопрос сохранения конского состава был предметом обсуждения на заседаниях войсковых комитетов и Советов. В частности, неоднократно этот вопрос стоял в повестке дня ВРК 15-го армейского корпуса, на одном из заседаний которого было принято решение о создании в дивизиях специальных пунктов для ветеринарного осмотра животных и последующей передаче наиболее слабых из них через волостные комитеты местным крестьянам[809]. О немедленном назначении комиссии по передаче отощавших, неспособных к работе в транспорте лошадей нуждавшемуся населению ходатайствовал перед ВРК 3-й армии ВРК 75-го транспорта 15-го обозного батальона[810]. Подобные ходатайства поступали в адрес ВРК 2-й армии.

Принимая решения о передаче непригодных к службе лошадей местным жителям, штабы и ВРК были озабочены тем, чтобы в ближайших к местам дислокации войск местностях не создавался их избыток, что могло бы, по их мнению, привести к спекуляции. Так, дежурный генерал 2-й армии, предоставляя ветеринарным комитетам частей, не входивших в состав корпусов, право передачи лошадей, сообщал им об «общем требовании», «чтобы число передающихся лошадей не превышало действительной нужды населения, во избежание какой-либо эксплуатации (спекуляции. – М. С.)»[811]. Он предписывал «проводить эту меру не как средство избавления частей от ненужных лошадей, а как первую помощь для восстановления разоренных хозяйств местных крестьян», и требовал, чтобы передача лошадей осуществлялась «исключительно через волостные местные крестьянские Советы бесплатно, не допуская никакой купли-продажи»[812].

С целью равномерного рассредоточения лошадей в крестьянских хозяйствах штабы и ВРК принимали решение наиболее слабых из них передавать местным крестьянским комитетам, более сильных, «способных совершать переход», предписывали отправлять в отдаленные от фронта районы Беларуси или железнодорожным транспортом – в центральные губернии России. Такое решение было принято на заседании ВРК 15-го армейского корпуса 3-й армии. Слабосильные лошади со 2-го Кавказского корпуса 10-й армии отправлялись эшелоном со станции Пруды в Орловскую губернию, 1-го Сибирского стрелкового корпуса – со станции Пруды до станции Толочин[813]. «В самом спешном порядке отдать распоряжение о предоставлении прав начальникам станций совместно с ревкомами использовать весь имеющийся в их распоряжении порожняк для погрузки военного имущества, в особенности лошадей», – требовали ВРК и командующий 38-го армейского корпуса в телеграмме в ВРК 10-й армии[814].

В связи с ускоренным процессом демобилизации, сокращением и расформированием частей и подразделений возникли проблемы с многочисленным вооружением и войсковым имуществом. Уже в середине декабря 1917 г. начальник штаба 10-й армии Суворов своей телеграммой ставил в известность командиров корпусов, начальников отделов и ВРК 10-й армии, что, «по заявлению начальника артиллерийского снабжения Западного фронта, войсковые части массами и без всякого порядка сдают всякого рода огнестрельные припасы, предметы материальной части и оружие, не считаясь с тем, могут ли передовые армейские запасы и мелкие парки принять это имущество, и бросают его на произвол судьбы, лишая тем возможности произвести какую-либо, хотя бы поверхностную приемку». От имени командующего армией он требовал принять срочные меры к упорядочению этого вопроса[815].

К началу 1918 г. положение войск Западного фронта еще более ухудшилось. Продовольственно-фуражный кризис в войсках, вести об экономической разрухе в стране окончательно подорвали моральный дух солдат. Например, пленарное заседание полкового Совета 32-го Сибирского полка, заслушав своего делегата о посещении им Ставки Верховного главнокомандующего и Центрального комитета действующих армий и флота (ЦЕКОДАРФ) с целью выяснить положение дел на фронте и в тылу, пришло к заключению, что «страшный продовольственный призрак вносит дезорганизацию в ряды армии», «армия не сегодня-завтра, гонимая голодом и холодом, двинется неорганизованной бандой в тыл, все уничтожая и сокрушая на своем пути», и что «не будет той авторитарной силы, которая бы остановила это бегство, кроме пули и штыка». Чтобы не допустить этого, полковой совет требовал «систематической разгрузки армии» путем демобилизации солдат «не менее двух годов призыва в неделю»[816].

Такая характеристика состояния армии Западного фронта была близка к истине. Уже в декабре оставила свои позиции 5-я пехотная дивизия 2-й армии, требовала немедленной смены с позиций 67-я пехотная дивизия 3-й армии, предупреждали о своем уходе с позиции и требовали смены многие части и подразделения фронта. Под давлением требований солдат и низовых войсковых комитетов продолжалась ускоренная демобилизация. В конце декабря 1917 г. было начато увольнение солдат 1902 г. призыва, с 10 января 1918 г. увольнялись солдаты 1903 и 1904 гг. призыва, с 22 января было объявлено об увольнении солдат 1906 г. призыва, с 25 января – 1907 г.[817] Во многих случаях демобилизуемые и под их давлением низовые войсковые Советы продолжали требовать увольнения солдат домой с оружием. Например, полковой Совет 32-го Сибирского полка, приняв решение «совершать систематическую разгрузку армии, посредством увольнения не менее двух годов (по срокам призыва) в неделю», постановил «увольнять всех с оружием в руках и довести об этом до сведения всех вышестоящих инстанций – от дивизионного Совета до ЦЕКОДАРФ включительно»[818].

Верховные военные органы и штаб Западного фронта на все эти требования отвечали неоднократным отказом[819]. Главкозап и начальник демобилизационного отдела Западного фронта в телеграмме командующим армиями и армейским ВРК напоминали о том, что «увольняемые солдаты подлежат отпуску на родину без оружия, оставляя таковое в своих частях», и предписывали «все оружие, просмотренное, смазанное и укупоренное в частях, сдавать в артиллерийские фронтовые склады»[820].

Однако в условиях форсированной демобилизации солдат, сокращений и расформирований многих подразделений и команд артиллерийские фронтовые склады не в состоянии были принять и разместить все подлежавшее сдаче войсками вооружение и снаряжение. Для обеспечения приемки войскового имущества командующие армиями распорядились использовать корпусные склады как наиболее близко расположенные от станций железных дорог. В частности, во 2-й армии такими пунктами являлись: для 3-го Сибирского корпуса – станции Осиповщина, Столбцы и Негорелое; гренадерского – станции Погорельцы, Хвоево и Замирье; 9-го армейского – станции Мальковичи, Люща и Лунинец[821]. В районе дислокации частей и соединений 3-й армии в середине января 1918 г. открывались склады для войскового имущества – временные в Кривичах, Будславе и Сеславино, постоянные – в Полоцке и дополнительные в районе станций Ловша и Сиротино[822]. Все сдаваемое имущество предписывалось принимать по описям, а специально выделенным дружинами сортировать его по видам.

К февралю 1918 г. в результате форсированной демобилизации солдат, частичного отвода полков и подразделений в глубокий тыл с целью разгрузки фронта и их последующего расформирования, увольнения старослужащих в трехмесячный отпуск и имевшего места дезертирства Западный фронт был окончательно обескровлен. Уже в середине декабря 1917 г. на участке фронта, занимаемом 10-й армией, приходилось на 1 версту от 70 штыков в 73-й пехотной дивизии до 140 штыков в 5-й стрелковой дивизии. В начале января 1918 г. на всей линии Западного фронта, протяженностью в 450 верст, по сообщению начальника штаба Верховного главнокомандующего М. Д. Бонч-Бруевича в Совнарком о состоянии действующей армии, «по сильно преувеличенным данным» насчитывалось не более 150 тыс. штыков[823]. К середине января на участке фронта в 120 верст, занимаемом 3-й армией, насчитывалось только от 5 тыс. до 6 тыс. штыков (на 1 версту от 15 до 20 штыков). Таким же положение было во 2-й и 10-й армиях. Причем численность личного состава продолжала уменьшаться «с необыкновенной быстротой вследствие увольнения, не ожидая распоряжения свыше, и дезертирства». Общее положение фронта характеризовалось совершенно небоеспособным, «на значительных расстояниях» обнаженным, по причине ухода в тыл «целых полков и артиллерии»[824]. К началу февраля 1918 г. на участке фронта, занимаемом 69-й пехотной дивизией, позиции охраняли одни сторожевые посты[825]. Таким было положение на многих участках Западного фронта.

Советское командование понимало, что на части старой армии надеяться нельзя. Четырехлетняя война, разруха и голод, огромная усталость сказались на моральном состоянии и боеспособности войск. Большевики делали попытки удержать солдат на фронте до заключения мира, но остановить процесс распада старой армии было уже невозможно. Приступив к постепенной ее демобилизации, Совнарком и верховные военные органы разрабатывали организационные принципы создания новой армии, которые были утверждены 22 декабря 1917 г. на заседании образованной при Наркомате Всероссийской коллегии по формированию новой, социалистической армии. Было принято решение комплектовать ее на добровольных началах из наиболее сознательной части рабочих, крестьян и солдат старой армии. Работа по созданию отрядов социалистической армии возлагалась на войсковые и местные Советы, в помощь которым направлялись члены специально созданной комиссии при Военной организации большевистского ЦК совместно с его агитаторами. Все эти меры по созданию новой армии были одобрены Общеармейским съездом, состоявшимся в Петрограде с 15 декабря 1917 г. по 3 января 1918 г., и от имени Наркомата по военным делам опубликованы в печати в виде «Положений об организации Социалистической армии». 25 декабря в войска телеграфно был передан приказ Верховного главнокомандующего Н. В. Крыленко о создании новой армии[826].

Вопрос о создании новой армии стоял и перед военным руководством Западного фронта. По рассмотрении его на совещании представителей частей армий фронта, состоявшемся 29–30 декабря 1917 г. в Минске, было принято постановление с проектом формирования революционных частей новой армии. В проекте определялись порядок формирования, структура, численный состав и материальное обеспечение частей. Отдавая приказ войскам фронта о реорганизации старой армии, главкозап А. Ф. Мясников признал проект Западно-фронтового совещания формирования революционных частей согласным с приказом Верховного главнокомандующего, призвал руководствоваться им, «скорее строить ряды новой Красной армии»[827].

Вопрос о создании «народной социалистической гвардии» широко обсуждался на заседаниях войсковых Советов частей и соединений фронта и, как правило, получал поддержку. В частях и подразделениях организовывалась запись добровольцев. Однако по причине того, что фронтовые части и соединения к этому времени были сильно обескровлены демобилизацией, расформированиями, отводом многих частей в тыл, а также дезертирством, число вступивших в формирования новой армии было незначительным. Например, ВРК 24-го пехотного Симбирского полка, обсудив вопрос о формировании Красной гвардии в полку, принял решение поручить президиуму ВРК «сформировать команду Красной гвардии из солдат рот и команд численностью 8 человек»[828].

Следует сказать, что были и другие примеры, когда полки принимали решение о вступлении в социалистическую гвардию всем составом: 5-й гренадерский Киевский, 8-й гренадерский Московский, 19-й пехотный Костромской, 60-й Сибирский, 266-й пехотный Пореченский полки. Однако численность каждого из них осталась не более 200–250 штыков. Всего же к середине февраля 1918 г. в армиях Западного фронта в народно-социалистическую армию записались около 5 тыс. человек[829].

Для демобилизации старой армии и создания новой требовались время и необходимые благоприятные экономические и военно-политические условия. Ни для одного из этих процессов таких условий не было. В условиях войны, экономической разрухи и острой классовой борьбы в стране большевики, почти распустив старую армию, не успели создать новой. Страна оказалась почти беззащитной перед угрозой нового германского вторжения.

Несмотря на это демобилизация старой армии продолжалась. В январе 1918 г. было начато расформирование запасных частей и соединений Западного фронта. 20 января главкозап А. Ф. Мясников отдал приказ расформировать 25 запасных полков, три запасных артиллерийских дивизиона, управление инспектора запасных войск фронта и управления пяти пехотных запасных бригад[830]. Продолжались усиленная демобилизация фронта, расформирование частей и соединений. В то же время почти все имущество фронта было сконцентрировано у крупных железнодорожных узлов. Вывоз вооружения и войскового имущества затягивался и при наступлении германских войск в феврале 1918 г. добрая половина его попала в руки врага.