Легкая, смутная тень беззвучно скользнула ко мне – невесомая, забралась на грудь. Горячее дыхание коснулось моего лба. Я почувствовал ее язык, слизывавший слезы, оставившие на щеках горячие борозды.

– Кайл! – позвал я.

Молчание.

Когда я наконец пришел в себя, над кладбищенскими деревьями только занимался рассвет. Его лучи ударили мне в глаза стрелами солнца. Я скривился и отвернулся, не понимая, где нахожусь. Солнечный свет обагрил стволы деревьев, и заснеженные холмы горели сотней октябрей. Я видел вдали церковь. Ее шпиль походил на завиток раковины на фоне бледного неба.

Я попытался сесть, и в голове помутилось от тошноты. Хотел поднять правую руку, но не смог – все еще был прикован к ограде. Свободной рукой я дотронулся до головы. Снова скривился. Шишка на виске была размером с теннисный мяч.

События прошлой ночи обрушились на меня, как ураган. Я посмотрел на левую руку и увидел, что она в крови. Ладонь пересекала внушительная рана. Видимо, в том хаосе я сильно ее порезал. Кончики пальцев посинели.

Затем я понял, как страшно меня трясет. Не мог успокоиться, не мог согреться – и осознал, что лежу на снегу минимум пять или шесть часов.

Голова кружилась. Наверное, у меня было легкое сотрясение. Кровь на раненой руке высохла за ночь, спускаясь алыми лентами от запястья до локтя. Казалось, я только что выпотрошил свинью.

– Проклятье…

Собственные слова вонзились в нежное серое вещество мозга, как осколки стекла.

Далеко-далеко я услышал голоса. Заметил движение за деревьями. Ко мне шли трое мужчин. Когда они приблизились, я понял, что двое – полицейские в форме. Третий, похоже, был смотрителем кладбища.

Троица остановилась в нескольких футах от меня. В снегу рядом с парой блестящих черных ботинок валялась моя тетрадь.

– Эй! – сказал один из офицеров (тот, что был повыше). – Какого черта с тобой случилось?

– Я замерзаю, мать вашу! – стуча зубами, выдавил я.

Смотритель – низкорослый и жирный уродец с ужасными зубами, словно сошедший со страниц романа Диккенса, – указал на меня.

– Видите? Посмотрите на его руку. Я же говорил, что его приковали, а?

– М-меня з-зовут Т-т-трэв…

– Я знаю, кто ты!

Высокий коп оказался Дугласом Кордовой – напарником моего брата. Мы познакомились на рождественской вечеринке. В чистой форме, с квадратной челюстью и ярко-зелеными глазами, он мог бы сойти прямиком с постера, зазывающего на работу в полицию. Он сказал другому офицеру:

– Отстегни его.

Второй полицейский опустился на колено в снег, нашаривая на поясе ключ от наручников. Он выглядел не так внушительно, как Кордова. Лицо у него было вялое, как морда бладхаунда, подбородок – маленький и слабый. Профиль походил скорее на набросок. Надпись на бейджике гласила: Фрирз.

– Вызвать вам скорую? – спросил он мне в лицо. У него изо рта воняло луком.

– Нет.

– У вас кровь, знаете ли.

Я посмотрел на рану на ладони.

– Я про лицо, – вставая, проговорил Фрирз.

Я кое-как поднялся на ноги и прислонился к огромному дубу. Джинсы захрустели – примерзли к ногам. Если бы не куртка, эта ночь стала бы для меня последней.

– Кто это сделал? – спросил Кордова. Он положил руку на плечо смотрителя, и теперь они выглядели как гротескная пара футболистов, вздумавших обсудить стратегию на следующий тайм.

– Дэвид Д-д-дентман, – ответил я.

Кордова не изменился в лице.

– Ладно, – бросил он, оборачиваясь к напарнику. – Давай посадим его в машину, пока он в эскимо не превратился.

Фрирз взял меня за предплечье и повел мимо надгробий.

– Постойте… – Я остановился и подобрал тетрадь. Огляделся, пытаясь найти эрловы снимки, но они как сквозь землю провалились.

– Это мусор! – рявкнул смотритель кладбища. Указал на тетрадь у меня в руках и добавил: – За это взымается штраф.

– Никто здесь не мусорит, – заметил Кордова, все еще не снимая руки с плеча низенького мужчины.

– За это штрафуют! – повторил тот, но уже не так уверенно.

– Идем, – сказал Кордова, подойдя ко мне и двумя пальцами приобняв меня за пояс.

– Думаю, я и сам справлюсь, спасибо, – пробормотал я.

– А еще это незаконное проникновение, – добавил смотритель, когда мы вышли за ворота кладбища и спускались по гравийке к дороге. На обочине урчала полицейская машина. – Вторжение!

– Не обращай на него внимания, – прошептал мне на ухо Кордова.

– Береги голову, – пробормотал Фрирз, открывая заднюю дверь крузера и помогая мне забраться внутрь. Он обратился к Кордове поверх крыши: – Включи отопление в салоне для этого парня, а?

Хлопнули дверцы. Здоровяк Кордова сгорбился за рулем, а Фрирз откинулся на спинку пассажирского сиденья. Кордова включил обогреватель; хотя я почти превратился в сосульку, ноги в ботинках тут же вспотели.

– Ты там в порядке, Трэвис? – спросил Кордова. – Чувствуешь тепло?

Не зная, смогут ли непослушные губы выговорить слова, я просто несколько раз кивнул его отражению в зеркале заднего вида.

Голова гудела, как стальной барабан. Я глядел, как за окном проносится уэстлейкский пейзаж. Ряд магазинов, несколько беленых двухэтажных домиков, снующие по улицам машины. Мы проехали Уотервью-корт.

– Вы пропустили мою улицу, – сказал я в дырочки на плексигласовой перегородке.

– Мы тебя не домой везем, – сказал Кордова.

– А куда?

Фрирз наклонился к Кордове, искоса поглядывая на меня.

– Может, сперва завезем его в больницу? Он трясется, как тамбурин.

– Мы и сами о нем позаботимся, – ответил Кордова.

– Я спросил, куда вы меня везете!

Глаза Кордовы сверкнули в зеркале заднего вида.

– В участок. С тобой хочет поговорить Штроман.

– Я арестован?

– А есть за что? – спросил Фрирз, поворачиваясь ко мне и ухмыляясь, как идиот.

Мне он совершенно точно не нравился.

Кабинет Пола Штромана представлял собой квадратную камеру из шлакоблока цвета разбавленного пива. На стенах не было ни фотографий, ни наград; деревянный скособоченный стол Штромана тоже пустовал: на нем был лишь телефон и огромная кружка кофе. Единственное мозаичное окно в стене над столом (вряд ли больше университетского словаря) было затянуто сеткой. Если бы не надпись на двери матового стекла – Пол Дж. Штроман, начальник полиции, – я бы решил, что это комната для допроса.

Штроман оказался еще более привлекательным, чем на газетных фото. Высокий и представительный, с прекрасными волосами и четкими чертами лица, он обладал аурой знаменитости. На нем была белая рубашка с закатанными почти до локтей рукавами, угольные брюки со стрелками и никакого галстука. Когда Кордова втолкнул меня в дверь, он сидел, откинувшись на спинку шаткого деревянного стула, и прижимал к уху телефонную трубку.

По прибытии в участок Кордова предложил мне умыться в мужском туалете в конце коридора. Выдал грязноватое полотенце и кусочек мыла с налипшими на него песчинками, который тоже не мешало бы почистить. Смывая кровь с ладони и руки и вытирая алую ленту, струившуюся из левой ноздри по губам и подбородку, я слушал, как Кордова и Фрирз шепчутся за дверью. Они говорили отрывисто, и я различил лишь несколько слов, в том числе имя Адама. Наклонившись к испачканному, пятнистому зеркалу, я промокнул синяк на виске.

Нельзя сказать, что я выглядел прилично, входя в кабинет Штромана, но хотя бы грязным бродягой себя не чувствовал.

– Хорошо, – проговорил Штроман в трубку и указал мне на стул, стоявший перед его столом. – Спасибо, Рич… Да, никаких проблем. Конечно… Передавай Морин от меня привет… Ладно. Ты тоже.

Я опустился на стул, и Штроман повесил трубку. Все еще прижимая тетрадь к груди, я вдруг вспомнил о разговоре с детективом Реном двадцать лет назад. Тогда я сидел и трясся на скамейке у реки, с полотенцем на острых плечах, рыдал и изо всех сил пытался рассказать, что случилось. Летние сверчки щелкали в высокой траве, как попкорн; тучи мошкары вились вокруг и лезли в уши. Детектив Рен склонился ко мне, положил руку мне на плечо и говорил очень медленно, почти как гипнотизер. Я понимал, что ему трудно не повышать голоса, несмотря на богатый опыт. Было ясно: он сдерживается изо всех сил.

– Трэвис, – сказал Штроман. – Меня зовут Пол. Я начальник полиции этого городка. Работаю с вашим братом.

– Я знаю, кто вы.

Он, похоже, не удивился.

– Хорошая у вас шишка.

– Видели бы вы другого парня.

– Верно… – Я понял, что он разглядывает не только сливу, наливавшуюся у меня на лбу, но и заляпанную грязью одежду и спутанные волосы. Подняв трубку, Штроман нажал на три кнопки.

– Мэй, принеси нам кофе, хорошо? Спасибо. – Он повесил трубку. – Думаю, вам не повредит.

– Почему вы хотели со мной поговорить? Как узнали, кто я?

– Просто вчера утром я уговаривал Дэвида Дентмана не выдвигать против вас обвинений в преследовании, – спокойно сказал Штроман.

Мой смех прозвучал как крик какой-то странной птицы.

– Вы шутите. Против меня? – Мне было больно, но я все равно постучал по шишке на лбу двумя пальцами. – Он так сильно мне врезал, что, думаю, впечатал мне в голову свое ДНК.

Все еще откинувшись на стуле, Штроман, казалось, адски скучал.

– Он ворвался сюда, пыша огнем и серой, и сказал, что вы вломились в его дом в Западном Камберленде и мучили его сестру, показывая ей вещи умершего сына. Заявил, что вы написали для нее какую-то ужасную историю, в которой они выглядят как пара психов.

Он не спросил меня, правда это или нет, но я все равно почувствовал, что нужно оправдаться.

– Это просто цепь недоразумений. Я не мучил эту женщину. Мы с женой переехали в бывший дом Дентманов, но они оставили там вещи. Я просто вернул их.

Штроман вздохнул и прижал палец к темной ямочке на подбородке.

– Честно говоря, мне все равно.

– Тогда почему я здесь?

– Потому что мне нравится ваш брат, – сказал Штроман. – Он хороший человек. Я пытаюсь помочь его семье.

– Не понимаю.

– Вы переполошили городок. Обвинения в убийстве и разговоры о том, что полиция что-то скрывает…

– Я ничего не говорил о полиции!

– Неважно. – Он поднял указательный палец, чтобы подчеркнуть, насколько скучным кажется ему наш разговор. – В Уэстлейке все друг друга знают. Моя работа состоит в том, чтобы люди не волновались. Вы задавали кучу вопросов о том, что вас не касается, и потревожили горожан. Я решил, что вы можете спросить обо всем у меня лично.

– Тогда я хочу знать, почему дело о смерти предположительно утонувшего Илайджи Дентмана закрыли.

Штроман ухмыльнулся. Он походил на обаятельного жулика.

– Говорите, как Коломбо…

– Смейтесь, если угодно. Как получилось, что Дэвид Дентман так легко соскочил с крючка?

– Почему бы и нет?

– На него заведено уголовное досье с рядом эпизодов. В его показаниях говорится, что тем вечером он наблюдал за Илайджей из дома, но полицейские кое-что упустили, и я сперва – тоже.

Я рассказал о деревьях на фотографиях с места преступления, но не раскрыл, от кого получил их. А может, в городке вроде Уэстлейка был только один полицейский фотограф, и Штроман мог и не спрашивать.

– И где теперь эти снимки?

Я мысленно застонал.

– Наверное, уже разлетелись по Пенсильвании.

Штроман нахмурился.

– Я взял их с собой на кладбище. Они разлетелись, когда Дентман ударил меня по лицу, а потом приковал к ограде. – Теперь была моя очередь хмуриться. – Почему вы не спросили, как я там оказался?

– Я уже знаю.

– Но… как?

– Утром Дентман позвонил в участок и все рассказал.

– Сукин сын. Он сознался?

– Звонок был анонимный, – сказал Штроман. – Из таксофона в Западном Камберленде. Но я сразу понял, что это он.

– Вот дерьмо.

– Я хочу кое-чем с вами поделиться… – Штроман поднялся из-за стола, подошел к двери и открыл ее.

Круглая маленькая женщина с седыми волосами стояла в коридоре, держа в руках два пластиковых стаканчика с кофе. Я даже не слышал, как она постучала. Штроман взял стаканчики, поблагодарил ее и закрыл дверь ногой. Протянув мне кофе, он сел передо мной на краешек стола. Я услышал, как дерево возмущенно скрипнуло.

– Этим? – спросил я, наслаждаясь теплом стаканчика. – Кофе?

И снова Штроман ухмыльнулся. Мне вспомнился молодой Кирк Дуглас.

– В ситуациях вроде дентмановской членов семьи подозревают в первую очередь. Сначала мы всегда общаемся с родителями. В этом случае я лично поговорил с матерью мальчика и с его дядей. Она… – Штроман махнул рукой, намекая на ее психическое расстройство. – Она, скажем так, за себя отвечать не может. Конечно, – добавил он, хитро поглядывая на меня поверх стаканчика, – вы ее видели и знаете это.

Штроман отхлебнул кофе.

– Я долго беседовал с Дэвидом Дентманом. Его показания не менялись.

– Это не значит, что он невиновен.

– У нас не было трупа и улик, указывавших на убийство. Я говорю, что мы не могли даже арестовать его.

В моей груди вспыхнуло пламя надежды. Я подался вперед.

– Так вы верите, что он убил мальчика?

Штроман поставил стаканчик с кофе на стол и сложил руки на коленях.

– Я семь лет прослужил в Лос-Анджелесе патрульным и еще пару лет детективом в отделе убийств. Обожаю этот городок – здесь спокойно, а у меня жена и дети, которым здесь куда лучше, чем в Эл-Эй… но я вижу и минусы. Служу здесь уже четыре года, и за все это время случилось только две смерти. И только одна – честное убийство. В «Пересмешнике» была ссора, парни начали махать кулаками, один вытащил нож… Об этом весь город говорил. Большинство моих подчиненных никогда не видели крови, а убийства и вовсе не расследовали.

Еще одна голливудская улыбка. У него были превосходные зубы.

– Но я работал над несколькими воистину отвратительными делами. Могу рассказать вам такое, что вы до конца своих дней не заснете, не прислушавшись к каждому скрипу в доме. Я на подобных случаях собаку съел. И если мы с семьей переехали сюда в поисках лучшей жизни, это не значит, что я забыл о своем опыте и инстинктах. Такое на контрольно-пропускных пунктах в аэропорту не оставляют. Понимаете?

– Как получилось, что тела мальчика не нашли?

– Думаю, весной, когда лед растает, оно всплывет. Я говорю, что не сидел здесь, ковыряя в заднице. Я знаю, как вести расследование. И мне не нужно, чтобы вы совали нос в мои дела. Comprende?[22]

Поднявшись со стола, Штроман вернулся на стул. Колесики под ним скрипнули.

– Скажите, что мне сделать, чтобы вы успокоились?

– Кроме возобновления расследования, да?

– Это хороший город. Людям лучше забыть о случайно утонувшем мальчике, а не оказаться в центре бесплодного расследования убийства.

– Это чушь.

– Я проявляю терпение, потому что ваш брат – хороший коп и хороший человек. Другой бы на моем месте принял заявление Дентмана. Подумайте об этом… – Он посмотрел на наручные часы. – Офицер Кордова отвезет вас домой.